Минусы: разведки почти нет, это я уже говорил. И ещё — он немного переоценивал собственные позиции. Не критично, но заметно: когда Воронов предложил отойти на два километра восточнее, Рудаков отмахнулся. «Нас здесь не найдут.» Может, и не найдут. Но «может» — это не план.
Воронов — другой. Капитан, начальник штаба, молчаливый, карандаш в руке постоянно. Думает медленнее Рудакова, но точнее. Если Рудаков — скорость, то Воронов — точность. Хорошая пара, если умеют слышать друг друга.
Умели — я видел это на второй день, когда они спорили о маршруте выхода. Спорили жёстко, но по существу, без обид. Это признак здоровых рабочих отношений.
На пятый день Рудаков вызвал меня после завтрака.
Завтрак был скромный — каша из трофейного зерна, которое нашли на брошенном хуторе, и кипяток. Я ел и смотрел на батальон: люди сидели группами, разговаривали, кто-то чистил оружие. Три недели в лесу — и дисциплина держится. Это заслуга Рудакова.
— Ларин, — сказал посыльный. — Майор зовёт.
Рудаков сидел у дерева с картой на колене. Рядом — Воронов со своим карандашом. И ещё один человек, которого я раньше не видел: немолодой, лет сорока пяти, в форме без знаков различия. Смотрел на меня внимательно — не враждебно, просто очень внимательно.
— Садись, — сказал Рудаков.
Я сел.
— Это майор Серебров, — сказал Рудаков. — Из разведотдела фронта. Вышел к нам вчера вечером.
Серебров кивнул. Не протянул руку, просто кивнул.
— Серебров хочет поговорить с тобой, — сказал Рудаков. — Я разрешил.
— О чём? — спросил я.
— О разведке, — сказал Серебров. Голос у него был негромкий, ровный — такой, который не запоминается сам по себе, но слова запоминаются.
— Я слушаю.
— Нет, — сказал Серебров. — Сначала я слушаю. Расскажи о том, что делал последние три недели. Подробно.
Я смотрел на него секунду. Разведотдел фронта — это серьёзно. Не особый отдел, не НКВД, но тоже серьёзно. Этот человек умеет задавать вопросы и умеет слышать ответы.
Я рассказал. Подробно — как просил. Пуща, засады, мины, пленные, гать. Серебров слушал не перебивая, только иногда что-то помечал в блокноте — маленький, потрёпанный, явно не первый месяц в работе.
Когда я закончил, он помолчал секунду.
— Немецкий знаешь, — сказал он. Не вопрос.
— Знаю.
— Хорошо?
— Достаточно.
— Что значит достаточно?
— Читаю, говорю, понимаю на слух. Акцент минимальный.
Он смотрел на меня.
— Откуда?
— Герман Карлович, — сказал я. — Учитель в деревне. Три года занимались.
Серебров кивнул — так, как кивают люди, которые записали что-то для себя, но ещё не решили, верить или нет.
— Мины ставил, — сказал он.
— Ставил.
— Tellermine 35.
— Они.
— Где научился?
— Читал устройство в технической книжке. Немецкой.
— В немецкой технической книжке, — повторил он.
— Трофейной, — уточнил я.
Он смотрел на меня ещё секунду. Потом опустил взгляд в блокнот.
— Хорошо, — сказал он. — Пока достаточно.
Я встал.
— Ларин, — сказал он, когда я уже отходил.
— Да.
— Ты правильно снял часовых у поста. Двое, синхронно, без шума. Это не из книжки.
— Дед охотник, — сказал я.
— Дед охотник, — повторил он тихо, и в голосе было что-то — не ирония, а что-то другое. Как будто он произнёс цитату, смысл которой ему уже известен.
Я ушёл.
Зуев перехватил меня у ручья.
— Серебров тебя спрашивал? — спросил он.
— Спрашивал.
— О чём?
— О разведке. О немецком. О минах.
Зуев помолчал.
— Он записывал?
— Записывал.
— Это хорошо или плохо?
Я думал секунду.
— Зависит от того, что он напишет.
Зуев смотрел на меня.
— Ларин. Серебров — умный человек. Он три недели ходил по немецким тылам один. Один — понимаешь? Без группы, без легенды, просто смотрел и запоминал. Такие люди видят то, что другие не видят.
— Знаю, — сказал я.
— Он видит тебя.
— Вижу, что видит.
— И?
— И ничего, — сказал я. — Работаю как работаю.
Зуев смотрел на меня — с тем выражением, которое я уже умел читать: он хотел сказать что-то ещё, но решил не говорить. Это тоже было его качество — он умел останавливаться.
— Ладно, — сказал он. — Иди.
После разговора с Сереброевым Рудаков принял решение о выходе.