Я молчал.
— Я не прошу объяснений, — сказал он. — Я просто говорю то, что вижу. — Пауза. — И ещё говорю вот что: люди, которые не объясняют себя, в нашей системе живут тяжело.
— Знаю, — сказал я.
— И?
— И работаю, — сказал я. — Других вариантов нет.
Он смотрел ещё секунду. Потом кивнул — один раз, коротко.
— Хорошо, — сказал он. — Завтра в сумерках.
Выход прошёл чисто.
Не идеально — несколько человек потеряли темп на болотном участке, один боец споткнулся и упал с шумом, от которого я внутренне сжался. Но немецкий пикет, о котором говорил Серебров, действительно ушёл — место было пустым. Повезло или ушли сами — неважно.
Открытый участок прошли в сумерках — так, как я и планировал. Рассредоточенно, с интервалом, пригнувшись. Триста пятьдесят метров открытого поля — восемь минут. Потом лес.
В лесу стало проще.
Шли четыре часа. Серебров шёл рядом со мной — молча, без лишних слов, только иногда указывал жестом: туда, обходи. Я слушал. Его знание местности дополняло моё — вместе мы вели колонну точнее, чем мог бы каждый из нас отдельно.
На рассвете вышли к деревне.
Маленькая — хат десять, огороды, колодец. Но над одной из хат — красный флаг. Небольшой, выцветший, привязан к шесту. Чей-то жест — не официальный, просто чей-то.
— Наши, — сказал Огурцов за моей спиной.
— Подождём, — сказал я.
Серебров вышел вперёд — один, руки открыты. Постоял у края деревни. Из хаты вышел человек в форме — без знаков различия, но в форме. Они поговорили минуту. Серебров обернулся, махнул рукой.
Мы вошли.
В деревне стоял сводный отряд — около ста двадцати человек, разные части. Командовал капитан Лещенко — молодой, нервный, но держащийся. Он вышел навстречу Рудакову, они обменялись рукопожатием.
— Сколько вас? — спросил Лещенко.
— Триста пятьдесят два, — сказал Рудаков. — Считая присоединившихся.
Лещенко выдохнул — не от радости, от облегчения. Мы утроили его отряд.
— Связь есть? — спросил Рудаков.
— Рация, — сказал Лещенко. — Выходим на штаб армии раз в сутки. Связь плохая, но есть.
— Штаб где?
— Дорогобуж. Пока.
Пока — это слово здесь было самым распространённым. Всё было пока.
Серебров отошёл в сторону — достал блокнот, начал писать. Я наблюдал за ним краем глаза: он писал быстро, не останавливаясь. Три недели наблюдений выходили на бумагу одним потоком — он, видимо, держал всё в голове, ждал момента, чтобы записать.
Капустин встал рядом со мной.
— Вышли, — сказал он.
— Вышли, — согласился я.
— Как ты это оцениваешь?
Я думал секунду.
— Хорошо вышли, — сказал я. — Без потерь, с оружием, с трофеями. Прошли двести с лишним километров по немецким тылам за месяц.
— Это твоя заслуга.
— Ваша, — поправил я. — Вы командовали.
— Я командовал. Ты знал, куда идти.
Я смотрел на деревню — на красный флаг, на людей, которые выходили из хат и смотрели на нас. Местные, не солдаты — пожилые, женщины, дети. Смотрели с тем выражением, с которым смотрят на что-то неожиданное: не уверены ещё, хорошее оно или плохое.
— Капустин, — сказал я.
— Да.
— Тот рапорт, который вы писали. В пуще.
— Написал, — сказал он. — Всё, что говорил. Сдам в штаб, когда доберёмся.
— Там про немецкий?
— Там про всё, — сказал он. — Как есть.
Я кивнул.
— Хорошо, — сказал я.
Серебров нашёл меня вечером.
Я сидел у колодца — просто сидел, впервые за месяц без конкретной задачи, без маршрута, без засады. Непривычное ощущение. Почти неприятное.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Я написал рапорт. Про тебя отдельный раздел.
— Знаю.
— Не знаешь, что там, — поправил он. — Там написано следующее: ефрейтор Ларин Сергей Иванович проявил исключительные навыки тактической разведки, организации засад, работы с пленными и ориентирования на местности. Знание немецкого языка на уровне, позволяющем вести допросы и работать с документами. Рекомендован для специальных задач разведывательного характера.
Я смотрел на него.
— Рекомендован кем?
— Мной, — сказал он. — Майор Серебров, разведотдел фронта.
— Это что-то значит?
— Значит, — сказал он. — Не сразу. Но значит. Рапорт пойдёт в штаб армии, оттуда — выше. Где осядет — не знаю. Но осядет.
Я думал секунду.
— Зачем вы мне это говорите?
— Потому что ты должен знать, — сказал он просто. — Человек должен знать, что о нём пишут. Хотя бы иногда.