— Командир эшелона сейчас, скорее всего, пытается выйти на связь с Брестом, — сказал я. — Времени на согласование нет.
Гул на западе стал заметно громче. Уже можно было различить отдельные удары — далёкие, но чёткие, как кто-то методично бьёт кулаком по столу где-то в соседней комнате. Несколько бойцов в вагоне невольно подались к стенам.
Капустин принял решение быстро. Именно так — без театральных пауз, без видимых колебаний. Просто кивнул.
— Третья рота. Моя команда. За мной.
Мы вышли за четыре минуты.
Я помогал — придерживал дверь, направлял людей словами: «не бегом, шагом, интервал, левее, ложись». Капустин работал с другого конца вагона. Мы не договаривались — просто делали одно дело и не мешали друг другу. Хороший знак номер два.
Тридцать семь человек легли вдоль насыпи. Справа — невысокий земляной вал, за ним редкий лес. Слева — поезд, длинный товарный состав, паровоз стоит, из трубы идёт пар. Впереди по дороге — узловая станция, до неё километра три, не меньше.
Я лёг рядом с Огурцовым. Тот молчал — лежал, уткнувшись подбородком в траву, и по лицу было видно, что происходящее ему не нравится, но он не из тех, кто говорит об этом вслух.
Небо было чистое. Голубое, почти белое у горизонта. Хорошая погода для авиации — я подумал об этом машинально, как думаешь о чём-то, что уже не изменить.
Они появились с юго-запада.
Сначала звук — ровный, многоголосый гул, не похожий на гром. Потом точки над горизонтом, которые быстро становились силуэтами. Хейнкели — He-111, средние бомбардировщики, я узнал их по характерным эллиптическим крыльям. Шли девяткой, плотным строем, высота метров восемьсот, не больше. Шли на станцию.
Но сначала — по составу.
Это я понял секунды за три до того, как они начали пикировать. Угол захода, скорость снижения, точка прицеливания — всё говорило об одном. Я уже открыл рот, чтобы крикнуть «глубже за насыпь», — и тут первая бомба ударила в голову состава.
Взрыв был такой, что земля подо мной прыгнула. Второй удар — ближе. Третий. Паровоз пропал в облаке пара и огня. Один из вагонов в середине состава просто разлетелся — доски, колёса, что-то тёмное, чего я старался не опознавать. Четвёртая бомба легла метрах в пятнадцати от насыпи, и меня засыпало землёй по пояс.
Тишина после взрывов — особая. Не тишина отсутствия звука, а тишина контраста. Мозг секунду не верит, что грохот кончился.
Потом начали кричать.
Я встал раньше, чем понял, что встаю. Огурцов лежал рядом — живой, просто контузило, смотрел на меня расширенными глазами. Я взял его за плечо, тряхнул: «Живой? Живой. Вставай.»
Капустин был на ногах уже. Шёл вдоль насыпи, проверял людей, что-то говорил — я не слышал слов, только видел движение губ. Хороший человек, подумал я. Правильный.
Трое убитых. Один от прямого попадания осколка — мгновенно. Двое — накрыло четвёртой бомбой, та, что легла близко. Я посмотрел на них секунду и отвернулся. Потом — потом будет время думать об этом. Сейчас нет.
Петров Коля — тот восемнадцатилетний — сидел у насыпи и держался за ухо. Кровь из-под пальцев. Лопнула барабанная перепонка — неприятно, не смертельно. Я сел рядом, убрал его руку, посмотрел.
— Слышишь меня?
— Г-гудит, — сказал он.
— Пройдёт. Голова не кружится?
— Нет.
— Тогда вставай. Нам надо уходить от состава.
— Куда?
— В лес.
Он посмотрел на меня — молодое испуганное лицо, веснушки, уши торчат. Такой был бы в моём времени студентом на втором курсе, ходил бы в наушниках, листал телефон. Здесь — боец с трёхлинейкой в руках и дырой в барабанной перепонке.
— Вставай, — повторил я. — Ты справишься.
Он встал.
Капустин собрал роту за десять минут. Тридцать четыре человека — трое убитых остались у насыпи, накрытые шинелями. Позже. Если будет позже.
— Слушать меня, — сказал Капустин ровным голосом. — Ситуация следующая. Связи нет. Командование эшелона неизвестно где. Мы находимся примерно в сорока километрах восточнее Бреста. Наша задача — выдвинуться к Гродно и соединиться с частями.
— Товарищ старший лейтенант, — сказал кто-то из задних рядов, — а это что было? Учения, что ли?
Капустин на секунду остановился.
— Это не учения, — сказал он. — Это война.
Тишина. Настоящая — не та, что после взрывов, а другая. Та, в которую люди принимают что-то большое и не сразу понимают, что оно значит.
— Что значит война, — сказал тот же голос. — Мы же пакт подписали.
— Огурцов, — сказал Капустин, не повышая голоса, — ещё одно слово — будешь замыкающим до самого Гродно.