Рудаков смотрел на меня.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Ты ефрейтор.
— Так точно.
— Командуешь как полковник.
Я промолчал.
— Это не жалоба, — сказал он. — Просто наблюдение. — Он снова посмотрел на карту. — Бери людей, организуй засаду. Пять человек — больше не дам.
— Хватит, — сказал я.
Засаду я поставил на повороте, как планировал.
Пять человек: я, Деревянко, Фомин и двое от Рудакова — Мельник и Тищенко, которых я уже знал по ночному налёту. Надёжные.
Ждали два часа.
Немцы пришли в начале четвёртого — небольшая разведгруппа: мотоцикл с коляской и два грузовика с пехотой. Человек двадцать, не больше. Шли уверенно, без боковых дозоров — видимо, считали дорогу безопасной.
Я ждал, пока головной мотоцикл войдёт в поворот.
— Огонь, — сказал я.
Первые три секунды — по мотоциклу и по кабинам грузовиков. Мотоцикл встал поперёк дороги. Первый грузовик ударил в него, закрыл проезд. Второй затормозил — и оказался в секторе Деревянко.
Из кузовов посыпала пехота.
Немцев было больше, чем казалось — я не успел точно сосчитать, двадцать пять, может тридцать. Они рассыпались быстро, профессионально, начали охватывать нас с флангов. Хорошие солдаты.
— Уходим, — сказал я.
— Уже? — спросил Фомин.
— Уже, — сказал я. — Мы сделали своё.
Мы сделали главное — перекрыли дорогу. Головной мотоцикл поперёк, первый грузовик в него — проезда нет, немцы вынуждены разворачиваться или расчищать. Это время. Нам нужно было время, не их уничтожение.
Ушли в лес — быстро, по заранее намеченному пути. Немцы стреляли в спину, но в лесу и в темноте — мимо.
Фомин получил осколок в плечо — не осколок даже, рикошет от дерева. Неглубоко, но кровило. Я замотал на ходу, не останавливаясь.
— Терпишь? — спросил я.
— Терплю, — сказал он. — Больно.
— Потерпи ещё.
— Сколько?
— До переправы.
Он терпел.
На северный фланг мы вышли, когда уже темнело.
Огурцов встретил нас — стоял у края окопа, смотрел на реку.
— Тихо? — спросил я.
— Тихо, — сказал он. — Пока. Харченко говорит — видел движение на том берегу. Час назад.
— Готовятся, — сказал я.
— К чему?
— К ночной переправе, — сказал я. — Ночью попробуют.
— Откуда знаешь?
— Логика, — сказал я. — Днём мы их видим. Ночью — нет. Если я командовал бы той стороной — попробовал бы ночью.
Огурцов смотрел на реку.
— Ладно, — сказал он. — Что делаем?
— Ждём, — сказал я. — Не спим. Харченко — глаза на воду. Остальные — по секторам. Если полезут — сначала дать зайти в воду, потом открывать огонь. В воде они медленные.
— Жестоко, — сказал Огурцов.
— Война, — сказал я.
— Война, — повторил он. — Да.
Они попробовали в три ночи.
Тихо — почти не слышно было. Я почувствовал раньше, чем услышал: какое-то изменение в звуке реки, плеск другой ритм. Поднял руку — все замерли.
Потом увидел: тёмные силуэты на воде, метров пятнадцать от нашего берега. Человек восемь, может десять.
Я ждал.
Десять метров.
— Харченко, — сказал я.
Харченко открыл огонь.
Бой был короткий — минуты три, не больше. Те, кто успел добраться до берега — двое, трое — были встречены в упор. Остальные ушли обратно или остались в воде.
Потом тишина.
Петров Коля стоял рядом, смотрел на реку.
— Отбили, — сказал он.
— Отбили, — согласился я.
— Это и есть война? — спросил он тихо. — Вот так — стоишь, ждёшь, стреляешь?
— Иногда, — сказал я. — Большую часть времени — именно так.
— Я думал, будет по-другому.
— Как?
— Не знаю. — Он помолчал. — Понятнее, что ли.
— С опытом становится понятнее, — сказал я.
— Когда?
— Постепенно.
Он кивнул. Смотрел на воду.
Я смотрел тоже. Река тихо шла мимо — ей было всё равно, что здесь только что было. Она шла туда же, куда шла до войны, и будет идти после.
— Ларин, — сказал вдруг Огурцов.
— Да.
— Рудаков написал что-то сегодня. Я видел — отдал посыльному в штаб.
— И?
— И там твоя фамилия была на конверте. Снаружи — «для включения в реляцию по Ларину С. И.»
Я посмотрел на него.
— Видел чётко?
— Чётко, — сказал Огурцов. — Буквы крупные.
Реляция. Это уже серьёзнее рапорта. Рапорт — наблюдение, реляция — основание для награды или звания. Рудаков писал реляцию — третий человек после Капустина и Сереброва.
Три документа. Три человека, которые написали про меня наверх.
Я не просил об этом ни одного из них.