— Ладно, — сказал я.
— Ладно? — переспросил Огурцов. — Это всё?
— А что ещё?
— Не знаю, — сказал он. — Я бы, наверное, обрадовался.
— Я обрадовался, — сказал я. — Просто тихо.
Огурцов смотрел на меня секунду.
— Странный ты, — сказал он.
— Ты уже говорил.
— И ещё скажу, — пообещал он. — Пока война не кончится.
— До победы, значит, — сказал я.
— До победы, — согласился он серьёзно.
Мы стояли у реки, смотрели на тёмную воду, и где-то на западном берегу было тихо — немцы отошли, зализывали раны, думали о следующей попытке.
Сделают ещё попытку. Может, завтра, может, послезавтра. Это была их работа — давить, искать слабые места, пробивать.
А наша работа — держать.
Я смотрел на реку и думал: месяц назад я проснулся в теплушке у Бреста. Сегодня стою на берегу реки Вопь и держу фланг. Между этим — двести километров лесом, несколько засад, пленные, мины, гать, ночной налёт, переправа через шоссе под немецкими колоннами.
И три документа, которые пошли наверх.
Рапорт Капустина. Рапорт Сереброва. Реляция Рудакова.
Где-то там, в штабах, которые я не видел и, возможно, никогда не увижу, эти бумаги лежали на столах и ждали, пока кто-нибудь их прочитает.
Или не ждали — терялись, сгорали, тонули в общем потоке войны, в котором тысячи таких бумаг.
Не моё дело.
Моё дело — вот эта река, вот этот берег, вот эти люди рядом.
Я посмотрел на Петрова Колю. Он стоял прямо, держал трёхлинейку правильно — так, как я показал ещё в первые дни.
Восемнадцать лет. Больше трёх боёв уже.
Научился.
Глава 14
Рудаков появился на нашем фланге утром.
Пришёл пешком, один, без посыльного — просто шёл вдоль линии обороны и смотрел. Я видел его издали: невысокий, быстрый, руки за спиной, голова чуть вперёд — так ходят люди, которые думают на ходу. Остановился у каждого пулемётного гнезда, поговорил с бойцами, посмотрел на реку.
Ко мне подошёл последним.
— Ночью отбили, — сказал он.
— Отбили.
— Харченко доложил — человек восемь в воде.
— Примерно, — согласился я. — Точнее в темноте не считал.
— Не надо точнее. — Он смотрел на реку. — Они ещё попробуют.
— Попробуют сегодня ночью или подождут, — сказал я. — Зависит от того, насколько им нужен этот участок.
— Насколько нужен?
— Если форсируют здесь — выходят в тыл к переправе, — сказал я. — Переправа в их руках — весь западный фланг рассыпается. Значит, нужен.
Рудаков смотрел на меня.
— Ты всегда думаешь за противника?
— Стараюсь, — сказал я. — Иначе он думает за тебя.
Он кивнул — не как будто согласился, а как будто запомнил.
— Фомин как? — спросил он.
— Плечо перевязано. Двигается нормально. Стрелять может.
— Хорошо. — Он ещё раз посмотрел на реку. — Ларин.
— Да.
— Вчера вечером я отправил реляцию в штаб дивизии. На тебя.
— Огурцов говорил, — сказал я.
Рудаков чуть усмехнулся — краем рта, незаметно.
— Огурцов у тебя глазастый.
— Глазастый, — согласился я.
— В реляции — засада на дороге, ночная оборона переправы, — сказал Рудаков. — И общая характеристика по месяцу. Приложил рапорт Капустина.
— Знаю.
— Не знаешь, что я написал в характеристике.
— Не знаю.
— Написал следующее, — сказал он. — «Ефрейтор Ларин демонстрирует тактическое мышление и командные навыки, значительно превосходящие звание и формальный опыт. Рекомендован к внеочередному присвоению звания младший сержант и назначению на должность командира взвода.»
Я смотрел на него.
— Командира взвода?
— Взвода, — повторил он. — Ты уже командуешь взводом по факту. Пора оформить по документам.
— Я ефрейтор.
— Был ефрейтор, — сказал он. — Приказ придёт из штаба дивизии — не сегодня, через несколько дней. Но я уже согласовал с комдивом устно.
Я молчал секунду.
— Воронов знает?
— Воронов писал вместе со мной, — сказал Рудаков. — Его идея, кстати, — про взвод.
Воронов. Молчаливый капитан с карандашом. Я не ожидал от него такой инициативы.
— Скажите ему спасибо.
— Скажи сам, — сказал Рудаков. — Он не кусается.
Повернулся и пошёл обратно вдоль линии — так же, как пришёл: руки за спиной, голова вперёд, быстро.
Воронов сидел в блиндаже — маленьком, земляном, с накатом из брёвен. На коленях карта, карандаш в руке, как всегда. Я постучал в косяк.
— Войди, — сказал он.
Я вошёл. Блиндаж был тесный, пахло землёй и сырым деревом.
— Рудаков сказал, — произнёс я.