Воронов поднял взгляд.
— Что именно?
— Про взвод. Что ваша идея.
Он смотрел на меня секунду. Потом опустил карандаш.
— Садись, — сказал он.
Я сел на ящик у стены.
— Ты умеешь командовать людьми, — сказал Воронов. — Это редкость. Большинство людей умеют либо действовать сами, либо командовать — редко то и другое вместе. Ты умеешь оба.
— Я ефрейтор с месяцем службы, — сказал я.
— По документам, — сказал он. — По факту — не ефрейтор.
Я смотрел на него.
— Воронов. Вы умный человек.
— Стараюсь.
— Тогда вы понимаете, что то, что я умею, — не объясняется документами.
— Понимаю.
— И это вас не беспокоит?
Он думал секунду.
— Беспокоит, — сказал он честно. — Но меньше, чем беспокоило бы отсутствие таких людей. — Пауза. — На войне нужны результаты. Как получены — второй вопрос.
— Особый отдел думает иначе, — сказал я.
— Особый отдел думает о своём, я думаю о своём, — сказал Воронов. — Мне нужен командир взвода, который умеет воевать. Ты умеешь. Остальное — не моя задача.
Это был честный и немного циничный ответ. Именно такой, какой я ожидал от него.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что, — сказал он и снова взял карандаш.
Разговор был окончен.
Вернувшись на фланг, я нашёл Капустина у реки.
Он стоял на берегу и смотрел на воду — просто стоял, руки в карманах шинели. Без зеркальца, без бритвы — с трёхдневной щетиной. Первый раз я видел его небритым.
— Капустин, — сказал я.
Он обернулся.
— Слышал? — спросил я.
— Слышал, — сказал он. — Рудаков сказал.
— Ваш рапорт приложили к реляции.
— Знаю.
Мы стояли рядом, смотрели на реку. Она текла как всегда — медленно, коричневатая, с листьями на поверхности.
— Капустин, — сказал я.
— Да.
— Когда вы написали первый рапорт — в пуще — вы понимали, что это запустит какой-то процесс?
— Надеялся, — сказал он. — Не был уверен.
— Зачем надеялись?
Он думал секунду.
— Потому что такие вещи не должны теряться, — сказал он. — Война большая. Людей много. Всё теряется. Я хотел, чтобы хотя бы это — не потерялось.
— Почему именно это?
Он посмотрел на меня.
— Потому что ты спасал людей, Ларин. Конкретных людей, которые шли за тобой. Это должно быть записано.
Я смотрел на реку.
— Спасибо, — сказал я. В четвёртый раз это слово, и оно всё ещё было единственно точным.
— Не благодари, — сказал он. — Я писал то, что видел.
Он постоял ещё минуту. Потом достал из кармана маленькое зеркальце, прислонил к стволу берёзы рядом, достал бритву.
Я смотрел на него и думал: вот. Нашёл время.
Немцы пришли следующей ночью.
Не там, где я ожидал.
Я ожидал повторения — снова северный фланг, снова вброд. Логика подсказывала: попробовали однажды, попробуют снова. Но они оказались умнее: атаковали в центре, где мост разбитый, — видимо, нашли способ навести переправу в темноте. И одновременно — небольшая группа на нашем фланге, как отвлекающий манёвр.
Я понял это, когда услышал стрельбу в центре.
— Огурцов, — сказал я. — Здесь — ты. Если полезут в воду — работаешь сам.
— А ты?
— В центр.
— Один?
— Петров со мной.
Огурцов смотрел на меня секунду. Потом кивнул.
— Не геройствуй, — сказал он.
— Воронов говорил то же самое устами Рудакова, — сказал я.
— Умные люди, — сказал Огурцов.
В центре было плохо.
Немцы навели переправу — не мост, плоты, три штуки, самодельные. На каждом по десять человек. Первый плот уже у берега, с него высаживалась пехота. Наши держали, но двое убитых уже лежали у окопов.
Я оценил ситуацию за несколько секунд.
Первый плот — уже не остановить, там высадились. Второй плот — на середине реки. Третий — только отошёл от берега.
— Петров, — сказал я. — Видишь второй плот?
— Вижу.
— Бьёшь по людям на нём. Не по плоту — по людям. Сектор твой.
— Понял.
— Не останавливаешься. Пока есть кого бить — бьёшь.
— Понял, — повторил он. И лёг, и начал работать. Методично, без лишних движений — так, как я его учил.
Я пошёл к первому плоту.
Там уже шёл рукопашный бой — наши и немцы вперемешку, темно, непонятно. Я вошёл в это и работал — быстро, без раздумий, выбирая правильный момент и правильную точку. Три минуты, может четыре.
Потом — тишина на этом участке.
Второй плот — Петров остановил. Я видел, как плот медленно разворачивало течением, люди на нём не двигались.
Третий плот повернул назад.