На рассвете Рудаков обходил позиции.
Дошёл до центра, посмотрел на разбитые плоты, на убитых — наших и немецких. Посмотрел на меня.
— Ты был здесь?
— Был.
— Как оказался?
— Понял, что атака в центре — основная, — сказал я. — На фланге — отвлекающая. Оставил Огурцова, пришёл сюда.
— Правильно понял?
— Правильно.
Он смотрел на разбитые плоты.
— Потери?
— Трое убитых в центре, — сказал я. — На фланге — ноль. Немцев — не считал.
— Посчитаешь?
— Сейчас, — сказал я.
Я прошёл вдоль берега, посчитал. Восемнадцать тел на нашем берегу — те, что успели высадиться с первого плота и не ушли обратно. На плотах не считал — там не всё видно.
— Восемнадцать на берегу, — доложил я. — На плотах — не меньше десяти.
Рудаков слушал молча.
— Иди спать, — сказал он.
— Не сплю с позапрошлой ночи, — сказал я.
— Я знаю, — сказал он. — Поэтому говорю: иди спать.
Я спал четыре часа.
Проснулся от голоса Петрова — тихого, он старался не будить.
— Ларин. Рудаков зовёт.
— Иду.
Поднялся. Голова тяжёлая после короткого сна — хуже, чем если бы не спал вовсе. Это всегда так бывает, когда спишь меньше нормы.
Рудаков стоял у блиндажа с Вороновым и ещё одним человеком — незнакомым, в форме с петлицами майора, лицо незапоминающееся.
— Ларин, — сказал Рудаков. — Это майор Громов из штаба дивизии.
Громов смотрел на меня. Взгляд изучающий — быстрый, оценивающий. Профессиональный взгляд.
— Ларин Сергей Иванович? — спросил он.
— Так точно.
— Ефрейтор?
— Так точно.
— Пока ефрейтор, — сказал Рудаков.
Громов кивнул — не Рудакову, себе.
— Я читал реляцию, — сказал он. — И рапорт Капустина. И отдельную записку майора Сереброва.
Я молчал.
— Три документа на одного ефрейтора, — сказал Громов. — За месяц.
— Месяц был насыщенный, — сказал я.
Громов смотрел на меня — без улыбки, без раздражения. Просто смотрел.
— Я хочу поговорить с тобой, — сказал он. — Отдельно.
— Хорошо.
Мы отошли в сторону — метров тридцать, за угол блиндажа. Сели на брёвна.
— Серебров написал интересную вещь, — сказал Громов.
— Что именно?
— Что ты работаешь с пленными так, как работают профессиональные разведчики. Не давишь, не угрожаешь — разговариваешь. И из разговора вытаскиваешь то, что нужно.
— Это несложно, — сказал я. — Нужно спрашивать о людском, а не о военном.
— Объясни.
— Человек на допросе ждёт вопросов про позиции, про численность, про маршруты, — сказал я. — Он готов молчать об этом или врать. Если спросить про семью, про еду, про усталость — он расслабляется. А расслабленный человек говорит лишнее.
Громов слушал.
— Это ты сам придумал?
— Читал, — сказал я.
— Что читал?
— Разное, — сказал я. — Про психологию. Про разведку.
— В Воронеже.
— В Воронеже.
Он смотрел на меня. Долго, без спешки.
— Ларин, — сказал он. — Я майор штаба дивизии. Моя работа — в том числе находить людей, которые могут делать определённые вещи. Не всегда обычные вещи.
Я ждал.
— Ты можешь делать необычные вещи, — сказал он. — Это очевидно из документов и из того, что я вижу сам. Вопрос — откуда это у тебя, — я не буду задавать. Мне это не важно.
— Важно для особого отдела, — сказал я.
— Для особого отдела — да, — согласился он. — Но ты пока не у особого отдела. Ты у меня.
— Что это значит?
— Это значит, что я хочу поставить тебя туда, где ты будешь полезен, — сказал он. — Не на позиции у реки. Туда тебя поставить — всё равно что поставить хирурга копать окопы.
— Хирурги копают окопы наравне со всеми, — сказал я. — Когда надо.
— Когда надо — да, — сказал он. — Но я говорю о системе, а не о конкретном дне. В системе — хирург должен оперировать.
Я смотрел на него.
— Что вы предлагаете?
— Сначала — звание, — сказал он. — Приказ придёт сегодня, я уже подписал.
— Рудаков говорил — младший сержант.
— Младший сержант, — подтвердил он. — И официально — командир взвода.
— А потом?
— Потом посмотрим, — сказал он. — Война длинная. Люди нужны везде. Такие люди — нужны особенно.
Это было уклончиво. Он говорил намёками — профессиональная привычка человека из штаба.
— Хорошо, — сказал я.
— Хорошо? — переспросил он.
— Я принимаю звание и должность, — сказал я. — Остальное — по обстановке.
Он смотрел на меня ещё секунду. Потом чуть кивнул.
— По обстановке, — согласился он. — Разумный подход.