Младший сержант. Командир взвода.
Я думал о той цепочке, которая запустилась сама собой: Капустин написал рапорт в пуще — рапорт дошёл до Рудакова, Рудаков написал реляцию, реляция дошла до Громова, Громов подписал приказ. Три месяца войны — и из красноармейца с семью классами образования получился командир взвода с двумя наградами.
Я не планировал этого.
Просто делал то, что умел.
Наверное, так и бывает — когда делаешь своё дело честно и не останавливаешься, оно само прокладывает дорогу.
Или так бывает только здесь, в этой войне, где всё рушится так быстро, что хороший человек на хорошем месте замечается немедленно.
Я не знал, какой из этих вариантов правда.
Может быть, оба.
Туман над рекой густел, скрывал воду. За туманом — немецкий берег, немецкие позиции, люди, которые завтра снова попробуют переправиться.
Я смотрел на туман и думал: всё только начинается. Месяц позади — впереди три с лишним года. Смоленск ещё держится, но не удержится. Потом — отступление, Вязьма, Москва. Самое тяжёлое — впереди.
Но сейчас был этот тихий вечер, эта река, этот туман.
И звание, которое я не просил, но принял.
И люди, которые шли за мной — потому что так получилось, а не потому что я просил.
Я повернулся и пошёл в блиндаж.
Завтра — снова работа.
Глава 15
Капустин уехал на следующий день.
Не ушёл — именно уехал: за ним прислали связного с лошадью и запиской от штаба дивизии. Его переводили — новая должность, другой батальон, где-то восточнее. Повышение, судя по тому, что связной держался почтительно.
Я узнал об этом случайно — увидел, как Капустин собирает вещи у дерева. Вещей было немного: планшет, фляга, смена белья в тряпице. Он укладывал всё методично, без спешки.
Я подошёл.
— Переводят, — сказал он, не оборачиваясь.
— Вижу.
— Майор, — сказал он. Просто так, без интонации. Словно примерял слово.
— Поздравляю.
Он обернулся. Посмотрел на меня — с тем выражением, которое я за два месяца научился читать точно: он думал, правильно ли сказать то, что думает.
— Я за тебя спокоен, — сказал он.
— Напрасно, — сказал я.
— Нет, — сказал он. — Не напрасно.
Он закрыл планшет, закинул на плечо.
— Ларин.
— Да.
— Я написал ещё один документ, — сказал он. — Вчера вечером.
— Что за документ?
— Подробную аналитическую записку, — сказал он. — Не рапорт — именно записку. Там я изложил всё, что наблюдал за два месяца. Каждое твоё решение, которое считаю нестандартным. Каждую ситуацию, где ты действовал иначе, чем предполагает обычная подготовка. С анализом — почему это правильно, как это соотносится с уставом и где выходит за его рамки.
Я смотрел на него.
— Зачем?
— Потому что это должно быть записано отдельно, — сказал он. — Реляция — это для звания и награды. Записка — это для тех, кто умеет читать между строк. Таких людей в штабах немного, но они есть.
— Куда она пойдёт?
— В штаб армии. Через Громова — он согласился передать.
— Громов читал?
— Громов редактировал, — сказал Капустин. — Некоторые места он счёл излишне подробными. Я с ним поспорил. В итоге — оставили всё.
Я думал секунду.
— Там написано про немецкий?
— Там написано про всё.
— Про то, что я не объясняю происхождение своих знаний?
— Там написано, что происхождение неизвестно, но результат очевиден, — сказал Капустин. — И что в военное время результат важнее происхождения.
— Это может не понравиться особому отделу.
— Не понравится, — согласился он. — Но записка адресована не особому отделу. Адресована начальнику оперативного отдела штаба армии. Это другие люди.
Я смотрел на него.
— Вы рискуете, — сказал я.
— Я пишу то, что думаю, — сказал он. — Это не риск. Это обязанность.
Связной подвёл лошадь. Капустин взял повод.
— Ларин.
— Да.
— Воюй так же.
— Постараюсь.
— Не постараюсь, — поправил он. — Воюй.
Он сел в седло — неловко, он был пехотный командир, не кавалерист. Но выровнялся, тронул лошадь.
Я смотрел ему вслед.
Он не оглянулся.
Огурцов видел, как он уезжал.
Подошёл ко мне, встал рядом, проводил взглядом.
— Жалко, — сказал он.
— Жалко, — согласился я.
— Хороший был командир.
— Хороший.
— Теперь кто?
— Рудаков, — сказал я.
— Рудаков другой.
— Другой, — согласился я.
— Не лучше, не хуже, — сказал Огурцов. — Просто другой.