Огурцов замолчал.
Я стоял в третьем ряду и смотрел на Капустина. Он не паниковал. Не изображал уверенность, которой нет — это всегда видно, у командиров, которые притворяются. Он просто делал следующее дело: собрал людей, обозначил задачу, закрыл вопрос. Минимально необходимое. Профессионально.
— По маршруту пойдёт Ларин, — сказал Капустин вдруг, и я понял, что он смотрит прямо на меня.
— Я? — сказал я.
— Ты предложил уйти от состава. Значит, знаешь, куда идти. Веди.
Логика железная. Я мог сказать, что не знаю здешней местности, что никогда здесь не был, что карты нет. Всё это было правдой. Но карта у меня была — в голове, из книг, из аналитических материалов, которые я читал по роду службы. Белоруссия сорок первого года: шоссейные дороги, железнодорожные пути, реки, леса. Не детально — но контурно.
— Есть карта? — спросил я.
Капустин вынул из планшета сложенный лист, протянул. Я развернул. Топографическая карта, масштаб один к ста тысячам, отпечатана в тридцать девятом — кое-где пометки карандашом.
Я нашёл наше примерное положение — перегон между Брестом и Кобрином, по железной дороге — и начал читать местность. Лес справа — Беловежская пуща, край. Шоссе на Брест — не вариант, там сейчас немецкие колонны. Двигаться на север, лесом, выйти к реке Ясельда, перейти вброд, там грунтовка на Слоним. От Слонима уже можно ориентироваться на Гродно.
Двести километров. Пешком, лесом, под авиацией и с немецкими моторизованными колоннами на всех дорогах.
Весело.
— Пойдём лесом, — сказал я Капустину. — На север, потом на восток. Шоссе не трогать.
— Почему?
— Потому что на шоссе сейчас немецкие танки. — Я посмотрел на него прямо. — Товарищ старший лейтенант, я понимаю, что это звучит странно из уст красноармейца. Но это так.
Он смотрел на меня. Долго — секунды три, что в такой ситуации довольно много.
— Как ты определил, что это немцы, а не наши?
— Наши отступают. Немцы наступают. Наступающий занимает дороги — это первое, чему учат любого командира.
— Тебя чему учили?
— Дед охотник, — сказал я. — И я много читал.
Ещё один взгляд. Капустин что-то решал — я видел это по лёгкому движению в углах рта, почти незаметному. Потом кивнул.
— Хорошо. Ведёшь. Я иду за тобой. Огурцов замыкает. Вопросы?
Вопросов не было. Или были, но люди понимали, что сейчас не время.
Мы вошли в лес в начале седьмого утра.
Беловежская пуща — даже по краю, даже в сорок первом году — это что-то. Огромные ели, дубы в три обхвата, мох по колено, запах сырости и хвои. Птицы не умолкали — им было всё равно, что там творится у людей. Где-то далеко, на западе, продолжало греметь — но здесь, под пологом, звук гасился, становился почти абстрактным.
Я шёл первым. Ориентировался по солнцу — оно поднялось и стояло справа, значит, мы двигаемся на север, как надо. Темп — три километра в час, не больше: лес густой, под ногами корни и мокрый мох, несколько бойцов в плохой обуви. Я поглядывал на ноги у тех, кто шёл близко: обмотки у многих уже мокрые. К вечеру будут первые мозоли.
Огурцов нагнал меня через полчаса.
— Слышь, Ларин, — сказал он вполголоса. — Ты откуда такой взялся?
— Из Воронежа, — сказал я. — Как и ты.
— Из Воронежа, — повторил он с интонацией человека, которому объяснили не то. — Я из Воронежа. Ты — не знаю откуда. Там, у насыпи, ты раньше всех встал. Раньше командира.
— Просто не оглох.
— Все не оглохли. Только ты встал.
Я шёл и молчал. Огурцов шёл рядом и тоже молчал — умный, понял, что ответа не будет. Через минуту отстал.
Петров Коля пристроился за мной метрах в пяти — не вплотную, но держал дистанцию. Я это заметил и не стал ничего говорить. Пусть идёт. Молодому нужен кто-то, за кем идти — не потому что тот умнее или старше, а потому что кто-то должен быть впереди. Это базовая психология группы в стрессовой ситуации.
Около девяти утра мы вышли к ручью. Я поднял руку — стоп. Прошёл вперёд один, осмотрел берег в обе стороны. Чисто. Вернулся.
— Пьём, — сказал я Капустину. — Наполняем фляги. Дальше неизвестно, когда будет вода.
Капустин кивнул, не споря. Он уже принял какую-то внутреннюю договорённость: в тактических мелочах — Ларин, в командных решениях — я. Меня это устраивало.
Пока бойцы пили, я присел у воды и посмотрел на своё отражение.
Незнакомое лицо. Молодое, угловатое, тёмные глаза, короткий нос, уши нормальные — не как у Петрова. Лицо двадцатилетнего, в котором живу я — пятидесятидвухлетний, с двадцатью шестью годами войн и тренировок и одним сгнившим забором на дачном участке.