К третьему отходу я получил сигнал от Воронова — условный, через посыльного: склады эвакуированы.
— Уходим, — сказал я.
— Совсем? — спросил Огурцов.
— Совсем. Задача выполнена.
Мы ушли в лес — быстро, не давая немцам понять, что отступаем, а не перегруппировываемся.
Немцы дошли до складов. Нашли пустое место, несколько брошенных ящиков, следы поспешной эвакуации.
Ничего ценного.
Рудаков встретил нас у штаба.
Смотрел на двух раненых, на усталые лица.
— Сколько времени выиграли?
— Больше часа, — сказал я. — Воронов успел?
— Успел, — сказал Рудаков. — Вывезли почти всё.
— Почти?
— Один ящик с патронами бросили — тяжёлый, лошадь не тянула.
— Ящик — не страшно.
— Не страшно, — согласился он.
Он смотрел на меня секунду.
— Потери?
— Двое раненых. Убитых нет.
— Хорошо.
— Можно было лучше, — сказал я. — Если бы разведка работала нормально — знали бы об их обходе заранее.
Рудаков смотрел на меня.
— Это упрёк?
— Это наблюдение, — сказал я. — Разведки не хватает. Я говорил.
— Людей не хватает.
— Людей не хватает везде, — сказал я. — Но разведка окупается больше, чем что-либо ещё. Один человек с хорошей информацией стоит роты.
Рудаков молчал секунду.
— Что предлагаешь?
— Выделить мне четырёх-пятерых, — сказал я. — Я буду их учить и водить. Постоянная разведгруппа, не по ротации.
— Четырёх-пятерых помимо взвода?
— Помимо.
— Это много.
— Это инвестиция, — сказал я. — Сегодня они нам обошлись дороже, чем стоили бы пятеро разведчиков.
Рудаков смотрел на меня.
— Логично, — сказал он наконец. — Отберёшь сам?
— Сам.
— Хорошо. — Он повернулся уходить. — Ларин.
— Да.
— Ты сказал — наблюдение, не упрёк.
— Так и есть.
— Я принял как упрёк, — сказал он. — И правильно принял.
Ушёл.
Я отобрал пятерых за два дня.
Критерии простые: наблюдательность, физическая выносливость, умение молчать. Последнее — самое важное и самое редкое. Люди, которые умеют молчать в нужный момент, встречаются реже, чем люди, которые умеют стрелять.
Огурцов был первым — само собой.
Петров Коля — вторым. Я думал о нём дольше: восемнадцать лет, молодой, опыта мало. Но у него было то, что не купишь и не научишь — природная тихость. Он двигался в лесу почти бесшумно, сам по себе, без объяснений. Это редкость.
Третий — Сашко, один из рудаковских, которого я уже знал по двум операциям. Молчаливый, наблюдательный, в лесу ориентировался хорошо.
Четвёртый — Мельник, тоже рудаковский. Хороший стрелок, аккуратный.
Пятый — неожиданно — Зуев.
Он сам попросился.
Пришёл вечером, сел рядом без приглашения.
— Возьми меня, — сказал он.
Я посмотрел на него.
— Вы политрук.
— Я человек, который три недели ходил по немецким тылам один, — сказал он. — До того, как нашёл вас.
Это было правдой. Я об этом знал, но как-то убрал на дальний план.
— Зачем вам разведка?
— Потому что это полезно, — сказал он. — Я умею наблюдать и запоминать. Политработа и разведка — ближе, чем кажется: обе про людей, про то, как они думают и что делают.
Я думал.
— Стрелять умеете?
— Умею. Не так хорошо, как Огурцов, но умею.
— Ходить тихо?
— Ходил три недели один. Если бы не умел — не дошёл бы.
— Приказы выполнять без обсуждения?
Он смотрел на меня.
— Это вопрос или проверка?
— Вопрос.
— Выполняю, — сказал он. — Но потом обсуждаю. Если есть что обсуждать.
Честный ответ. Я принял.
— Хорошо, — сказал я. — Берём.
Он кивнул — спокойно, без торжества.
— И ещё, — сказал он.
— Что?
— Записку Капустина — ту, аналитическую. Я читал перед отправкой, Капустин показал.
— И?
— Там правильно написано, — сказал он. — Всё точно.
— Вы ожидали, что там будет неточно?
— Я ожидал, что он напишет меньше, чем видел, — сказал Зуев. — Люди обычно пишут меньше. Капустин написал всё.
— Это хорошо?
— Это честно, — сказал он. — Честность важнее хорошо.
Он встал, пошёл в лагерь.
Я сидел один.
Записка Капустина ушла в штаб армии — через Громова. Рапорт Сереброва лежал где-то в разведотделе фронта. Реляция Рудакова — в штабе дивизии. Три документа, три уровня. Где они лежат сейчас, у кого на столе, читал ли их кто-нибудь — я не знал и не мог знать.
Но они существовали. Это было что-то.