Три выстрела за три дня. Три убитых. И полное непонимание — откуда, с какой позиции, в какое время.
Рудаков вызвал меня после третьего.
— Знаю, зачем зовёте, — сказал я, входя.
— Тогда слушай, — сказал он. — Трое убитых, люди боятся выходить из укрытий. Это начинает влиять на боеспособность. Нужно решить.
— Дайте мне двое суток.
— Зачем двое?
— Потому что снайпера за один день не вычислить, — сказал я. — Нужно понаблюдать. Понять систему.
Рудаков смотрел на меня.
— Система у снайпера?
— У хорошего — да, — сказал я. — Хороший снайпер работает не случайно. Он выбирает позицию заранее, цели — по приоритету, время — по освещению. Если понять его логику — найдёшь его.
— А если плохой?
— Плохой бы не попал три раза с первого выстрела, — сказал я. — Это хороший.
Двое суток я наблюдал.
Не из укрытия — именно наблюдал, выходил на позиции, смотрел на местность. Это был риск, я понимал. Но иначе нельзя: чтобы найти снайпера, нужно смотреть его глазами. Смотреть его глазами — значит, выйти туда, куда он смотрит.
Огурцов ходил рядом и молчал. Он уже понял, что в такие моменты лучше молчать.
Первый день: я изучал направления выстрелов. Все трое убитых падали по-разному — это говорило об угле. Связной упал вперёд — значит, выстрел сзади или сбоку, с востока. Колесников осел вбок — выстрел с севера. Рядовой — почти на месте — строго с запада или чуть с юго-запада.
Три разных направления. Значит, снайпер менял позицию — или позиций несколько.
Скорее всего несколько.
Второй день: я искал позиции.
Лес на севере — подходящий, густой, много деревьев с хорошим обзором. Восточнее — разбитый хутор, там были стены, за ними можно укрыться. Юго-запад — пологий холм, поросший кустарником. Отличная позиция: сектор обзора широкий, отход по оврагу.
Три позиции, три направления. Всё сходится.
Вечером второго дня я лежал на опушке и смотрел на холм на юго-западе. Долго, часа три. Солнце садилось за холм — это важно: снайпер на западной позиции работает во второй половине дня, когда солнце светит нам в глаза, а у него — сзади.
Я ждал.
В половине пятого — отблеск. Секундный, едва заметный. Оптика: когда снайпер ведёт цель, окуляр прицела иногда даёт блик. Нужно знать, куда смотреть, и смотреть долго. Я знал и смотрел.
Холм. Примерно середина, там где куст разросся у двух валунов.
Я запомнил точку.
Вечером доложил Рудакову.
— Три позиции, — сказал я. — Северная — в лесу, там ель с раздвоенным стволом, хороший обзор. Восточная — на хуторе, вторая комната, окно смотрит на наш штаб. Юго-западная — холм, у двух валунов.
Рудаков смотрел на мою схему.
— Откуда знаешь?
— Углы падения, — сказал я. — И на холме сегодня видел блик оптики.
— Видел?
— Да.
— Снайперской оптики?
— Возможно, — сказал я. — Или бинокль. Но на позиции у валунов.
— И что теперь?
— Теперь — нейтрализовать, — сказал я. — Я пойду ночью. Один.
— Один?
— Двое — шумнее, — сказал я. — Один человек в ночном лесу — это нормально. Двое — уже много.
Рудаков молчал секунду.
— Ты умеешь работать один в ночном лесу, — сказал он. Не вопрос.
— Умею.
— Откуда?
Я посмотрел на него.
— Дед охотник, — сказал Рудаков раньше меня. И первый раз за всё время — усмехнулся. По-настоящему, не краем рта. — Иди. Только не геройствуй.
— Все говорят — не геройствуй, — сказал я.
— Потому что все понимают, что скажешь ты, — сказал он.
Вышел в полночь.
Взял трёхлинейку с оптическим прицелом — у нас была одна такая, трофейная, советская ещё, нашли в разбитом штабном грузовике. Прицел ПЕ, старый, но рабочий. Я пристрелял её двумя выстрелами днём — негромко, в лес, Рудаков разрешил.
Нож на поясе. Фляга. Больше ничего — лишний вес в ночной работе это минус.
Лес принял меня сразу — темнота, запах хвои, тишина. Я шёл медленно, очень медленно — выбирал каждый шаг. Сухая ветка под ногой в тишине — это выстрел по громкости. Обходил, проверял носком ботинка, потом переносил вес.
К холму подошёл с запада — с той стороны, откуда он не ждал. Его позиция смотрела на восток, на наши позиции. Сзади — слепая зона.
Поднимался по-пластунски последние тридцать метров. Трава мокрая, роса, холодно. Тело молодое, не замерзало быстро — ещё одно преимущество, которое я давно принял как данность.
Двадцать метров до валунов.
Пятнадцать.
Я остановился. Слушал.
Дыхание — ровное, тихое. Там кто-то был. Между валунами, под кустом. Я чувствовал присутствие раньше, чем услышал: запах, едва уловимый — табак, немецкий, другой, чем наш.