Снайпер ночевал на позиции.
Я лежал и думал. Варианты: подойти вплотную и работать ножом — риск, если он проснётся в правильный момент. Отстрелить с пятнадцати метров — шум, немцы услышат. Подождать рассвета — опасно, он начнёт работать с рассветом, может убить ещё кого-то раньше, чем я среагирую.
Я выбрал первый вариант.
Полз последние пятнадцать метров двадцать минут. Двадцать минут на пятнадцать метров — по сантиметру, без звука. Трава не шуршала. Земля не скрипела.
У валуна остановился.
Человек лежал под кустом, накрытый плащ-палаткой. Дышал ровно — спал или делал вид, что спит. Снайперская винтовка рядом — я видел силуэт.
Я ждал ещё минуту.
Потом — быстро.
Четыре секунды.
Снайпер не успел ничего — ни крикнуть, ни схватить оружие.
Я лежал рядом и слушал лес. Тихо. Никакого движения.
Потом осмотрел позицию. Хорошая — немец работал профессионально: кустарник срезан с одной стороны для сектора обзора, с другой оставлен для маскировки. Отход — по оврагу за валунами. Всё продумано.
Я взял его винтовку.
Mauser 98k с оптическим прицелом Zeiss — хорошая оптика, лучше, чем наша трофейная. Подсумок с патронами, тридцать шесть штук. Документы в нагрудном кармане.
Вернулся до рассвета.
Рудаков увидел оптику и всё понял без слов.
— Чисто? — спросил он.
— Чисто.
— Шум?
— Нет.
— Остальные позиции?
— Это была основная, — сказал я. — Оттуда — последние два убийства. Северную и восточную нужно проверить — но думаю, он работал один. Один снайпер, три позиции.
— Думаешь, один?
— Стиль одинаковый, — сказал я. — Одинаковые углы входа пули, одинаковое время суток. Один человек.
Рудаков смотрел на прицел Zeiss.
— Умеешь с ним работать?
— Умею.
— Тогда — твоя, — сказал он. — Винтовка твоя.
Я смотрел на Mauser.
До этого у меня был MP-38. Немецкий пистолет-пулемёт — хорошее оружие для ближнего боя, для засад, для работы в помещении. Но не для этого.
Mauser с оптикой — это другой разговор.
— Принято, — сказал я.
Огурцов увидел винтовку за завтраком.
— Где взял? — спросил он.
— У снайпера.
— У того?
— У того.
Огурцов смотрел на Mauser секунду. Потом на меня.
— Ходил один?
— Один.
— Ночью?
— Ночью.
— И вернулся.
— Как видишь.
Он молчал секунду. Потом налил себе кипятка из котелка, отпил.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Ты говоришь — не геройствуй. А сам — ночью один к снайперу.
— Это не геройство, — сказал я. — Это работа.
— Разница?
— Герой делает что-то рискованное, потому что хочет быть героем, — сказал я. — Я делаю потому, что нужно сделать именно так. Двое — шумнее. Значит, один.
Огурцов думал.
— Убедительно, — сказал он. — Но всё равно один к немецкому снайперу ночью.
— Семён, — сказал я. — Я вернулся.
— Вернулся, — согласился он. — На этот раз.
— На следующий тоже вернусь.
— Уверен?
— Планирую, — сказал я.
Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Планируй.
Петров Коля подошёл после завтрака.
Встал рядом, смотрел на Mauser, который я разбирал и чистил.
— Можно? — спросил он.
— Что?
— Посмотреть.
Я дал ему приклад — без оптики, просто посмотреть. Он взял, осмотрел, прицелился в дерево.
— Тяжелее нашей, — сказал он.
— Тяжелее. Зато точнее.
— Намного?
— С оптикой — на восемьсот метров уверенно, — сказал я. — Наша трёхлинейка — на четыреста.
— Вдвое.
— Вдвое.
Он вернул винтовку.
— Ларин. Вы пойдёте на другие позиции — на северную и восточную?
— Схожу проверю, — сказал я. — Сегодня.
— Возьмёте меня?
Я посмотрел на него.
— Зачем?
— Учиться, — сказал он просто.
Я думал секунду.
— Хорошо. Идём после обеда.
Северная позиция — в лесу, ель с раздвоенным стволом — оказалась рабочей. Следы: сломанная ветка на удобной высоте, примятая трава у основания ствола. Стрелял снизу, с земли, а не с дерева — это умный выбор, с дерева дольше уходить.
Пустая гильза. Я поднял, посмотрел: 7,92×57, Mauser. Тот же калибр, та же винтовка.
— Один человек, — сказал я Петрову.
— Тот, которого вы нашли ночью?
— Он, — сказал я.
Петров смотрел на ель.
— Он здесь стоял. Отсюда убивал.
— Отсюда.
— И теперь его нет.