— Теперь его нет.
Петров молчал. Я не торопил — пусть думает, пусть перерабатывает. Восемнадцать лет. Он ещё не привык к тому, что люди просто заканчиваются. Это важно — не привыкать до конца, но уметь продолжать работу.
— Ларин, — сказал он наконец.
— Да.
— Страшно было ночью?
— Было, — сказал я.
— Как вы с этим?
— Помнишь, что я говорил про страх? — спросил я.
— Помню. Страх — это не враг. Это информация.
— Именно, — сказал я. — Страх говорит: будь осторожен. Я был осторожен.
— И страх прошёл?
— Страх не прошёл, — сказал я. — Я работал поверх него.
Петров думал.
— Я так не умею ещё.
— Умеешь лучше, чем думаешь, — сказал я. — Вспомни ночь у переправы. Ты стрелял по плоту правильно, пока рядом всё гремело.
— Там просто некогда было бояться.
— Это и есть работа поверх страха, — сказал я. — Некогда — значит, делаешь дело. Страх никуда не делся, просто дело важнее.
Он смотрел на ель, думал.
— Понял, — сказал он.
— Пойдём на хутор, — сказал я.
Восточная позиция — на хуторе — подтвердила то, что я и думал.
Вторая комната, окно смотрит на наш штаб. Следы лёжки: примятая солома, бумага от пайка, ещё одна гильза. Работал здесь недавно — солома не успела подняться обратно.
Я осмотрел окно. Отсюда был виден угол блиндажа Рудакова — тот самый, у которого убили Колесникова.
— Отсюда, — сказал я.
Петров стоял у окна, смотрел в сторону лагеря.
— Далеко, — сказал он.
— Метров четыреста, — сказал я. — Для хорошего снайпера — рабочая дистанция.
— Он был хороший?
— Профессионал, — сказал я. — Три выстрела, три попадания, три разных позиции. Это не случайность.
— И вы его нашли.
— Нашёл.
— Как?
Я думал секунду — как объяснить это правильно.
— Я думал как он, — сказал я. — Если бы я был снайпером, выбирал эти позиции — откуда бы работал, когда, на кого. И потом искал то, что выдаёт: блик оптики, запах, примятую траву.
— Думать как противник, — сказал Петров медленно.
— Именно.
— Это трудно?
— Поначалу, — сказал я. — Потом — привыкаешь.
— Вы всегда так делаете?
— Всегда, — сказал я.
Петров смотрел в окно.
— А немцы думают как мы?
— Лучшие из них — да, — сказал я. — Поэтому лучшие из них опасны.
— А мы думаем как они лучше, чем они думают как мы?
Я посмотрел на него. Восемнадцать лет, а вопрос взрослый.
— Иногда, — сказал я. — Когда хотим.
Вернулись в лагерь к вечеру.
Зуев ждал у блиндажа.
— Нашли? — спросил он.
— Нашли, — сказал я. — Один работал, три позиции.
— Живой?
— Нет.
Зуев кивнул. Потом посмотрел на Mauser у меня на плече.
— Это его?
— Его.
— Хорошая вещь.
— Хорошая.
Он помолчал.
— Ларин. Я написал ещё один рапорт. Про снайпера.
— Зуев.
— Да.
— Вы часто пишете рапорты.
— Это моя работа, — сказал он без извинений.
— Что написали?
— Что ефрейтор Ларин в одиночку обнаружил и нейтрализовал немецкого снайпера, три дня мешавшего боеспособности батальона. Методом тактического анализа позиций и ночного выдвижения.
— Точно.
— Стараюсь, — сказал он.
— Куда отправили?
— В штаб армии. Через того же Громова.
Я смотрел на него.
— Зуев, — сказал я.
— Да.
— Вы намеренно создаёте бумажный след.
Он думал секунду.
— Да, — сказал он. — Намеренно.
— Зачем?
— Потому что то, что не записано — не существует, — сказал он. — Я видел Капустина, видел Сереброва, видел Рудакова. Они думают так же. — Он смотрел на меня прямо. — Когда-нибудь эти бумаги дойдут до того, кто умеет их читать. И тогда — вас увидят правильно.
— Вы уверены, что это нужно?
— Уверен, — сказал он. — Потому что война кончится. И после войны нужны будут правильные люди на правильных местах. А для этого — их нужно знать заранее.
Я смотрел на него.
— Это долгосрочное мышление для политрука, — сказал я.
— Я не только политрук, — сказал он.
— Кто ещё?
Он думал секунду.
— Человек, которому важно, что будет после, — сказал он.
Я кивнул.
— Хорошо, — сказал я. — Пишите.
Ночью я не спал долго.
Лежал и думал про снайпера. Не про то, что сделал, — про него самого. Документы, которые взял: Курт Байер, двадцать семь лет, из Гамбурга. Профессиональный охотник до войны — было написано в солдатской книжке, раздел «гражданская профессия». Охотник.
Как Огурцов говорил про деда.