Охотник, который умел ждать и бить точно. Которого забрала война и сделала из него машину для точных выстрелов. Три выстрела, три жизни.
Теперь его жизнь.
Я думал об этом без вины — вина была бы неуместна — но и без равнодушия. Просто: так бывает. Война берёт охотников и делает из них снайперов. Берёт спецназовцев и делает из них советских ефрейторов.
Mauser лежал рядом. Я положил руку на ложе — дерево холодное, гладкое, хорошо подогнанное.
Хорошая работа — та, что вложена в эту винтовку. Немецкая точность, немецкое качество. Теперь она работает против тех, кто её сделал.
Я убрал руку.
За блиндажом слышались голоса — негромко, ночная смена разговаривала. Кто-то смеялся — тихо, чтобы не будить.
Смех на войне — отдельная вещь. Когда смеются — значит, держатся. Значит, ещё есть что-то, что держит.
Я закрыл глаза.
Завтра — занятие с разведгруппой. Потом — доклад Рудакову. Потом — смотреть на Вязьму, которая надвигалась в октябре, как рассвет надвигается на спящего человека: неизбежно и неостановимо.
Два месяца войны. Трое убитых немецких снайпером и один мёртвый снайпер. Медаль «За боевые заслуги», младший сержант, командир взвода, разведгруппа из шести человек и Mauser 98k с оптикой Zeiss.
И четыре документа, которые ушли наверх по цепочке, которую я не строил и не планировал.
Интересная жизнь.
Я почти засмеялся — сам себе, в темноте.
Почти.
Глава 17
Приказ зачитали утром.
Зуев читал — стоя перед строем, ровным голосом, без выражения. Это был его профессионализм: не добавлять от себя, не интонировать. Просто слова.
Я стоял в строю и слушал то, что знал наизусть.
«…Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту… Окружённые части и соединения самоотверженно бороться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам…»
Зуев читал.
Люди слушали — кто напряжённо, кто с пустыми глазами, кто смотрел в землю. Реакция была разная, и я наблюдал за ней так же внимательно, как наблюдал за немецкими позициями: кто как реагирует — это тоже информация.
Деревянко слушал с каменным лицом. Харченко, кажется, не слушал вовсе — смотрел куда-то за деревья. Фомин, у которого рука на перевязи после второго ранения, стоял прямо и смотрел на Зуева — внимательно, как человек, который запоминает каждое слово.
Огурцов стоял рядом со мной. Я краем глаза видел его лицо — оно не изменилось. Огурцов вообще редко менял лицо.
Петров Коля стоял в трёх шагах. Я видел, как он глотнул на одном месте в тексте — том, где про семьи. Восемнадцать лет. Мать в Воронеже.
Зуев дочитал. Сложил листок.
— Приказ Верховного Главнокомандующего товарища Сталина, — сказал он. — Вопросы?
Тишина.
Вопросов не было — или были, но никто не хотел их задавать.
— Разойдись, — скомандовал Рудаков.
Я отошёл к реке.
Встал у берега, смотрел на воду. Туман с утра не рассеялся ещё — стлался над водой, серый, сентябрьский.
Я знал этот приказ — знал всё о нём. Знал, что он будет принят с разными чувствами разными людьми. Знал, что часть командиров будет под него расстреляна — не за трусость, а за то, что попали в окружение не по своей вине. Знал, что семьи некоторых из этих людей действительно арестуют.
Знал, что в конечном счёте он сыграет ту роль, которую ему отводили — и другую роль тоже.
Держать было нужно. Это было правдой. Без жёсткой воли сорок первый год мог стать последним.
Но цена этой воли — тоже была. И я знал эту цену точнее, чем кто-либо в этом лагере.
— Ларин.
Я обернулся.
Зуев стоял в двух шагах. Смотрел на меня — внимательно, как всегда.
— Вы слушали с таким лицом, — сказал он.
— С каким?
— Я уже говорил однажды, — сказал он. — Как будто вам больно.
Я смотрел на воду.
— Приказ жёсткий, — сказал я.
— Война жёсткая, — сказал он. Эту фразу он уже говорил — в пуще, у ночного огня.
— Да, — сказал я.
— Вы не согласны с приказом.
Это не был вопрос. Он уже знал ответ — ещё с того разговора в пуще.
— Я выполняю приказы, — сказал я. — Я уже говорил.
— Говорили, — согласился Зуев. — Но на этот раз — хочу понять точнее. Что именно вас беспокоит.
Я думал секунду. Говорить или нет — этот вопрос я мог не задавать: ответ я знал ещё до того, как он подошёл. Зуев не донесёт. Не потому что лоялен ко мне — он лоялен к истине, а это другое. Он услышит, подумает, сохранит при себе.