— Семьи, — сказал я.
— Семьи?
— «Семьи подлежат аресту», — процитировал я. — Жена и дети человека, который попал в окружение. Который, возможно, дрался до последнего и всё равно оказался в кольце — потому что штаб просчитался, потому что связи не было, потому что так сложилось. Его арестуют. Или расстреляют. И его семью — арестуют.
Зуев слушал.
— Это не наказание за трусость, — продолжал я. — Это наказание за обстоятельства.
— Иногда трудно отличить одно от другого, — сказал Зуев.
— Трудно, — согласился я. — Именно поэтому — страшно.
Молчание.
— Вы думаете, что кто-то из наших окажется в такой ситуации, — сказал Зуев.
— Да, — сказал я.
— Кто?
Я не ответил.
— Вы знаете что-то, что мы не знаем, — сказал он тихо. Не обвинение — наблюдение.
— Я думаю о вероятностях, — сказал я осторожно. — Мы на фланге. Немцы давят. Если они прорвут центр — мы можем оказаться отрезаны. Это вероятность, не факт.
Зуев смотрел на меня.
— Рудаков думает об этом?
— Рудаков умный командир, — сказал я. — Думает.
— Но не говорит.
— Не говорит, — согласился я.
Зуев помолчал.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Что нужно делать?
— Сейчас — работать, — сказал я. — Держать позиции, налаживать разведку, готовить запасные маршруты выхода. Если случится плохое — у нас будет план.
— Запасной маршрут выхода — это не по приказу, — сказал Зуев.
— Планирование — всегда по уставу, — сказал я.
Он думал.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я принимаю. — И после паузы: — Вы когда-нибудь прямо говорите то, что думаете?
— Прямо говорю, — сказал я.
— Но не всё.
— Никто не говорит всё, — сказал я.
Он согласился с этим без слов.
Рудаков поднял меня после обеда.
— Ларин. Сядь.
Я сел. Мы были вдвоём — Воронов куда-то ушёл.
Рудаков помолчал секунду. Это была непривычная для него пауза — он обычно говорил без раскачки.
— Ты слышал приказ, — сказал он.
— Слышал.
— Как ты его оцениваешь?
Я смотрел на него. Странный вопрос для майора — спрашивать оценку у младшего сержанта.
— Зачем вам моя оценка?
— Потому что твоя оценка обычно точная, — сказал он.
Я думал секунду.
— Приказ нужен, — сказал я. — Дисциплина нужна, и она разрушилась в первые недели — я видел это сам. Без жёсткой воли держать невозможно.
— Но?
— Но исполнение может убить тех, кого не нужно убивать, — сказал я. — Командиры, которые попадут в окружение не по своей вине, — они под этот приказ тоже попадают.
— Это ты называешь «жёсткие меры убивают своих».
— Это я называю так, — согласился я.
Рудаков помолчал.
— Под этот приказ мог попасть Капустин, — сказал он вдруг.
Я посмотрел на него.
— В первые дни, — продолжал Рудаков. — Он вёл роту через немецкие тылы три недели без связи. Формально — отступление. Формально — его семья под арест.
— Я знаю, — сказал я.
— И ты тоже, — сказал Рудаков. — И я. И половина этого батальона.
Молчание.
— Именно поэтому приказ страшный, — сказал я.
— Именно, — сказал Рудаков. — Но ты сказал — нужный.
— Нужный и страшный — не противоречат друг другу, — сказал я.
Рудаков смотрел на меня.
— Ты умеешь держать два противоречивых факта одновременно, — сказал он.
— Учусь, — сказал я.
— Это трудно.
— Трудно, — согласился я.
Рудаков откинулся на бревно за спиной.
— Я думал о запасных маршрутах, — сказал он.
— Я тоже, — сказал я.
— Зуев тебе сказал?
— Нет, — сказал я. — Сам думал.
— Когда начал думать?
— С того дня, как прочитал немецкую карту в пуще, — сказал я. — Там было видно направление их движения. Если они пойдут так, как шли — в октябре будет опасно.
Рудаков смотрел на меня.
— Октябрь, — повторил он.
— Приблизительно, — сказал я. — Может, раньше.
— Откуда такая точность?
— Логика движения войск, — сказал я осторожно. — Темп наступления, расстояния, сезон. Грязь в октябре замедлит, но не остановит.
Рудаков молчал долго. Я ждал.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Готовь маршруты. Тихо, без огласки. Только Воронов знает.
— И Зуев? — спросил я.
— Зуев напишет рапорт, — сказал Рудаков.
— Зуев напишет рапорт в любом случае, — сказал я. — Но он не напишет то, что может навредить. Я ручаюсь.
Рудаков думал.