Я подумал о Дёмине. О том, как он сказал «обуза». О том, как я сидел на кухне и смотрел в окно на мокрый февральский снег. О мальчишках, которые воевали там, пока я чинил забор здесь.
Здесь у меня целое колено и молодое тело, и впереди четыре года войны, которую я знаю лучше, чем кто-либо в этом лесу.
Хватит сидеть на кухне.
— Подъём, — сказал я. — Выдвигаемся.
И мы пошли дальше — на север, в глубину леса, подальше от шоссе, где шли немецкие танки, и поближе к тому, что я уже начинал, осторожно и без лишних слов, называть про себя нашей войной.
Глава 3
Лес кончился неожиданно.
Мы шли уже четыре часа, и я успел привыкнуть к ритму: мох под ногами, еловые ветки на уровне лица, солнце просвечивает справа сквозь кроны — значит, держим север. Потом деревья расступились, и впереди оказалась грунтовая дорога. Нешироная, две колеи, между ними трава по колено. За дорогой — поле, за полем — снова лес.
Я поднял руку. Колонна встала.
Сам вышел к краю деревьев и осмотрелся. Дорога пустая. Слева — метров через триста деревня: десятка три хат, огороды, над одной крышей дым. Справа дорога уходила на запад и терялась за поворотом. Тихо — птицы, ветер в траве, где-то мычала корова с деревенской методичностью человека, которому нет дела до истории.
Я прислушался.
Двигатели. Далеко, на западе, но отчётливо — не один, несколько, и характерный металлический лязг, который я узнал бы из тысячи других звуков: гусеницы. Бронетехника на марше.
Капустин встал рядом.
— Слышишь? — спросил я.
— Слышу. — Он помолчал. — Наши отходят?
— Если бы отходили — был бы шум другой. Паника, стрельба, крики. Это организованный марш. Колонна идёт спокойно.
— Немцы, — сказал Капустин. Не вопрос — вывод.
— Немцы.
Он смотрел на запад. Лязг нарастал — медленно, но верно.
— Сколько у нас времени?
Я прикинул скорость звука, расстояние, среднюю скорость колонны на грунтовке.
— Минут десять. Может, чуть больше.
— Переходим дорогу?
— Переходим. Быстро, по одному, перебежкой. С той стороны ложимся в траву и ждём, пока они пройдут.
Капустин обернулся к роте, которая стояла у деревьев — тридцать четыре человека, вытянутые в цепочку, смотрели на нас с тем выражением, которое я хорошо знал: ждут, что скажут, и немного боятся услышать.
— Слушать мою команду, — сказал он негромко. — Переходим дорогу. Бегом, дистанция пять метров, не останавливаться. На той стороне — в траву, не вставать. Кто упадёт — сам встаёт, помогать некогда. Ясно?
Ясно было написано на лицах — разное. У кого-то — сосредоточенность. У кого-то — та самая управляемая паника, которая хуже настоящего страха, потому что непредсказуема. Петров Коля стоял прямо и смотрел на дорогу. Ухо у него уже не кровило — заткнул тряпкой.
— Первым иду я, — сказал я Капустину. — Последним — вы.
Он снова посмотрел на меня с тем выражением — аналитическим, без эмоций. Потом кивнул.
Я перебежал дорогу. Двадцать метров, грунт, колдобины, трава хлещет по ногам — тело молодое, лёгкое, я почти не почувствовал усилия. Лёг в траву на той стороне. Обернулся — показал рукой: давайте.
Пошли.
Огурцов — первым из бойцов, за ним Петров, за ним ещё двое, ещё. Я лежал и считал. Лязг с запада становился громче. Пятнадцать человек перешли, двадцать, двадцать пять. Лязг уже не просто звук — вибрация, её чувствует земля под тобой.
Двадцать восемь, двадцать девять.
Боец спотыкается на колдобине, падает, трёхлинейка летит в сторону. Встаёт — медленно, слишком медленно. Я вцепился взглядом. Встал. Побежал. Лёг рядом со мной, дышит часто.
Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре.
Капустин перебегает последним — спокойно, не торопясь, но и не мешкая — и ложится рядом.
— Все? — спрашиваю я.
— Все.
За поворотом на западе появился первый мотоцикл.
Они шли медленно — дорога грунтовая, колдобины. Впереди два мотоцикла с колясками, в колясках пулемёты, за рулём — молодые, в пыльных очках. За ними три грузовика — крытые, в кузовах мотопехота, я видел каски над бортами. Потом пауза — и бронеавтомобиль, приземистый, угловатый. Потом снова грузовики.
Я лежал в траве и смотрел.
Это были первые живые немцы в этой войне, которых я видел близко. В моей прежней жизни немцы были в книгах, в документальных фильмах, в аналитических материалах — сухие факты, цифры, карты операций. Здесь они были живыми: разговаривали в кузовах, кто-то смеялся, кто-то курил, один высунулся через борт и что-то крикнул мотоциклисту. Молодые. Большинству не больше двадцати пяти.