Огурцов достал нож, перерезал в двух местах — метра три вырезал совсем, унесли в лес и бросили в кустах. Так сложнее починить.
— Уходим, — сказал я.
К своим вышли к полудню второго дня.
Часовой — Боков — увидел нас первым. Поднял винтовку, потом опустил.
— Свои! — сказал он с облегчением. — Рудаков уже два раза спрашивал.
— Живой? — сказал Огурцов Бокову.
— Живой.
— Мы тоже.
Рудаков ждал в блиндаже. Воронов рядом — с карандашом.
Я докладывал час. Подробно, с цифрами: сколько машин, сколько орудий, какой калибр, направление движения, состав. Зуев сидел рядом и дополнял — его память на детали оказалась точной, он запомнил то, что я не заметил. Форма одного из офицеров в колонне, маркировка на ящиках в грузовике, регистрационные номера машин.
Хороший разведчик. Я не ожидал, что настолько.
Рудаков слушал, не перебивал. Воронов писал.
Когда я закончил, Рудаков помолчал.
— Это большое наступление, — сказал он.
— Большое, — согласился я.
— Когда?
— Месяц. Может, чуть меньше.
Рудаков смотрел на карту.
— Воронов.
— Да.
— Кодируй данные и отправляй в штаб дивизии сегодня. Это срочно.
— Понял.
— И ещё, — сказал Рудаков. — Напиши про Ларина. Отдельно.
— Что именно?
— Что он провёл разведку в немецком тылу двадцать пять километров глубиной, вернулся с точными данными, без потерь и без шума. — Рудаков посмотрел на меня. — Это должно быть в документах.
— Уже пишу, — сказал Зуев из угла.
Рудаков посмотрел на него.
— Вы тоже пишете.
— Всегда, — сказал Зуев.
Рудаков усмехнулся — снова, по-настоящему. Это было редко.
— Хорошо, — сказал он. — Пишите оба.
Вечером я сидел у реки.
Огурцов нашёл меня — как всегда, без предупреждения.
Сел рядом. Достал кисет.
— Будешь?
— Буду.
Мы закурили.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Ты сегодня говорил с немецким патрулём.
— Говорил.
— И они не заподозрили.
— Не заподозрили.
— Слушай, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты можешь ходить среди них? Открыто?
— При определённых условиях, — сказал я.
— При хороших условиях — да, — сказал он. — Это… — Он помолчал. — Это очень редкое. Я не видел такого раньше.
— Язык помогает.
— Не только язык, — сказал Огурцов. — Как ты держишься. Как двигаешься. Как смотришь. Ты выглядишь так, как будто имеешь право быть там, где находишься.
— Это и есть главное, — сказал я.
— Откуда это у тебя?
Я смотрел на реку.
— Семён, — сказал я. — Ты третий раз задаёшь один вопрос.
— Потому что не получаю ответа.
— Ты получаешь ответ, — сказал я. — Просто не тот, который хочешь.
Он думал секунду.
— Дед.
— Дед.
— Ладно, — сказал он. — Твоё дело.
Докурил, встал.
— Ларин.
— Да.
— Хорошо, что ты есть. В этой войне, в этом батальоне. — Он говорил без пафоса, просто. — Нам с тобой лучше, чем без тебя.
Я смотрел на него.
— Спасибо, Семён.
— Не за что, — сказал он. — Правда же.
Ушёл.
Я сидел один. Река тихо. Вечер тихий — тот особый тихий, который бывает перед тем, как что-то изменится.
Данные ушли в штаб дивизии. Рапорт Воронова ушёл туда же. Рапорт Зуева — в штаб армии.
Пять документов теперь шли наверх. Пять голосов, которые говорили про одного младшего сержанта.
Где-то там, в штабах, кто-то должен был прочитать.
Я думал об октябре. О том, что надвигалось — большое, неостановимое, записанное в истории, которую знал только я.
Месяц.
Я встал, пошёл в блиндаж.
Работы хватало.
Глава 19
Письмо пришло в середине сентября.
Не через почту — через связного, который приехал на мотоцикле из штаба дивизии с пакетом для Рудакова. В пакете — приказы, карты, какие-то накладные. И отдельно, поверх всего, конверт с надписью от руки: «Ларину С. И., лично».
Рудаков отдал мне конверт без комментариев. Только посмотрел — тем взглядом, которым смотрят на вещь, смысл которой им известен, но не вполне.
Я взял конверт и ушёл к реке.
Почерк на конверте я узнал сразу. Аккуратный, ровный, с небольшим наклоном вправо — тот самый, которым были написаны рапорты в пуще и аналитическая записка для штаба армии. Капустин писал всегда одинаково: как человек, который привык, что его слова читают и перечитывают.
Я сел на берегу, вскрыл конверт.
Письмо было длинным. Четыре страницы, мелким почерком, обе стороны. Я читал медленно.
Капустин писал следующее.