— Вы считаете иначе, чем другие.
— Стараюсь.
Он кивнул. Встал — медленно, с усилием: лес, земля, сырость за три месяца давали о себе знать даже молодым.
— Ларин.
— Да.
— Письмо Капустина. «Кто-то прочитал» — это важнее, чем кажется.
— Знаю.
— Когда такие вещи читают — начинают думать. Когда начинают думать — принимают решения. Решения идут вниз. — Он помолчал. — Иногда это долго. Иногда — быстрее, чем кажется.
— Понимаю, — сказал я.
— Просто чтобы вы знали, — сказал он. — На случай, если что-нибудь придёт быстро.
Ушёл.
Ночью я не спал долго — это уже вошло в привычку.
Лежал на спине, смотрел в накат блиндажа. Темно, сырость, запах земли и соснового дерева. Где-то снаружи часовой кашлянул — раз, другой. Потом тишина.
Я думал про письмо.
Записка ушла в штаб армии — Капустин подтвердил. Кто-то прочитал. «Присматривайте» — это не приказ и не решение. Это пометка. Такие пометки часто ничем не кончаются — война большая, людей много, пометок ещё больше.
Но иногда кончаются.
Я думал о Капустине. Он сейчас под Вязьмой. Вязьма — это октябрь. Это котёл. Пять армий, сотни тысяч людей, кольцо, которое сомкнётся быстрее, чем кто-либо успеет среагировать. Капустин умный. Думает трезво. Принимает решения без паники. Но котёл не выбирает, кто умный, а кто нет. Он выбирает, кто оказался внутри.
Я не мог помочь ему. Не мог позвонить, написать, передать. Мог только надеяться, что он сделает то, что умеет: думать трезво, принимать решения быстро, не застывать.
Капустин умел.
Может, выйдет.
Я думал о Петрове Коле. Восемнадцать лет, три месяца войны. Научился ходить тихо, стрелять точно, ждать команды. Не паникует. Думает поперёд — редкость для восемнадцати лет.
Я думал о Зуеве. Политрук, который пишет рапорты точнее, чем большинство офицеров составляют приказы. Который думает про будущее, пока другие выживают в настоящем. Который три недели ходил один по немецким тылам — и вышел.
Интересный человек. Я недооценил его поначалу.
Я думал о цепочке: Капустин, Серебров, Рудаков, Зуев, Воронов, Громов. Шесть человек, которые написали наверх. Шесть голосов, которые говорили про одного младшего сержанта с семью классами образования из Воронежской области.
И кто-то — там, в штабе армии, имя которого я не знал, должность которого не знал, — прочитал. И сказал одно слово: «Присматривайте.»
Это слово было маленьким. Почти незаметным.
Но я знал, как работают такие слова. Знал из истории, из аналитики, из опыта той жизни, которой больше не было. Слово «присматривайте» — это начало. Не гарантия, не решение. Просто начало. И начало — это уже больше, чем ничего. Гораздо больше.
Снаружи ветер поднялся — осенний, сырой. Сентябрь заканчивался. Октябрь был в двух неделях.
Я думал про маршруты выхода. Три маршрута, которые я разведал и запомнил. Рудаков знает. Воронов знает. Зуев знает.
Надо будет провести людей по маршруту — хотя бы раз, хотя бы часть. Чтобы запомнили. Чтобы в темноте, в панике, когда не будет времени думать — тело само шло.
Завтра скажу Рудакову.
Я закрыл глаза.
Где-то за рекой ухнул филин — раз, второй. Потом тишина.
Я думал про Капустина — последнюю строчку в письме. «Воюй, Ларин. Я слышал о тебе.»
Слышал — значит, разговоры идут. Разговоры идут — значит, имя звучит. Имя звучит — значит, существует в пространстве, где принимаются решения.
Иногда этого достаточно.
Я засыпал медленно — мысли не уходили сразу, кружили, перебирали. Письмо. Записка. Шесть голосов. Октябрь. Три маршрута. Петров Коля. Огурцов. Капустин под Вязьмой.
Потом — тишина.
Сон пришёл без предупреждения, как он приходит у людей, которые очень устали.
От автора: если вам нравится книга, пожалуйста, добавьтесь в друзья, буду очень благодарен. Спасибо!
Глава 20
Рудаков вызвал меня шестого октября.
Я знал, зачем, ещё до того, как вошёл в блиндаж. Знал потому, что накануне вечером слышал, как Воронов говорил с кем-то по рации — негромко, но я разбирал слова. Говорил про фланги, про прорыв, про то, что связи с соседней дивизией нет уже сутки.
Связи нет сутки — это не технические проблемы. Это значит, что соседней дивизии либо нет, либо она уже не там, где была.
Я вошёл в блиндаж. Рудаков сидел над картой. Воронов стоял у стены — карандаш в руке, но не писал. Просто держал.
— Садись, — сказал Рудаков.
Я сел.
— Немцы прорвали фронт, — сказал он. — Два направления: севернее и южнее нас. Если они соединятся — мы в кольце.