— Когда соединятся? — спросил я.
— Воронов считает — сутки, может двое.
— Сутки, — сказал Воронов. — Скорее всего.
Я смотрел на карту. Видел то, что они видели — и то, чего они не видели. Видел контуры того, что произойдёт: Вязьмский котёл, операция «Тайфун», немецкие клинья, которые замкнутся быстро и жёстко.
— Где сейчас линия прорыва? — спросил я.
Воронов показал карандашом. Я смотрел: севернее нас прорыв был глубже, чем казалось по карте. Гораздо глубже.
— Это не сутки, — сказал я тихо.
— Что? — спросил Рудаков.
— Если они идут с той скоростью, с которой шли по шоссе — это не сутки. Меньше.
Рудаков смотрел на меня.
— Откуда знаешь скорость?
— Рейд, — сказал я. — Я видел колонны на шоссе. Такой темп движения — это быстрое наступление, без пауз.
— Значит, меньше суток.
— Значит — уходим сейчас, — сказал я.
Молчание.
Воронов опустил карандаш. Рудаков смотрел на карту. За стеной блиндажа был обычный утренний шум лагеря — голоса, котелки, чьи-то шаги.
— Приказа на отступление нет, — сказал Рудаков.
— Знаю.
— Самовольный отход — статья.
— Знаю.
— И всё равно говоришь — уходим.
— Да, — сказал я. — Потому что если подождём приказа — приказ придёт, когда кольцо уже замкнётся. А из кольца — другой разговор.
Рудаков смотрел на карту долго. Потом поднял взгляд.
— Воронов.
— Да.
— Твоё мнение.
— Ларин прав, — сказал Воронов. — По всем признакам — прав. Если ждём — рискуем оказаться внутри.
— Приказа нет.
— Приказа нет, — согласился Воронов. — Но инициатива командира в условиях нарушения связи — это устав. Если связи нет, приказа нет, обстановка меняется — командир действует по обстановке.
Рудаков молчал.
Я ждал. Понимал, что сейчас происходит: Рудаков взвешивает. С одной стороны — приказ № 270, самовольный отход, расстрельная статья. С другой — четыреста с лишним человек в кольце.
Это был тяжёлый выбор. Для любого командира — тяжёлый.
— Маршруты готовы? — спросил Рудаков наконец.
— Готовы, — сказал я.
— Люди знают?
— Основная группа проходила один раз, — сказал я. — Запомнили.
— Куда идём?
— Северный маршрут, — сказал я. — Там лес гуще, меньше дорог. Немецкие клинья идут по дорогам — в лесу их пока нет.
— Пока.
— Пока, — согласился я. — Но нам нужно несколько часов. За несколько часов уйдём достаточно.
Рудаков смотрел на меня. Потом на Воронова. Потом снова на карту.
— Выходим через час, — сказал он.
Час — это мало для батальона.
За час нужно собрать людей, объяснить, сформировать колонну, распределить что несут. Всё это Воронов делал быстро и правильно — я видел, как он работает в кризисной ситуации: без лишних слов, короткими командами, сам всё контролировал.
Я занимался своим: разведгруппа идёт авангардом, как всегда. Огурцов, Петров, Зуев, Мельник, Сашко. Шесть человек впереди колонны, метров на двести.
Петров подошёл, пока я проверял снаряжение.
— Уходим, — сказал он. Не вопрос.
— Уходим.
— Немцы близко?
— Ближе, чем хотелось бы, — сказал я.
Он кивнул. Поправил трёхлинейку на плече.
— Ларин.
— Да.
— Вы говорили — вытащите.
— Говорил.
— Это сейчас?
— Это сейчас, — сказал я. — Поэтому — слушаешь меня точно. Команды выполняешь без вопросов. Понял?
— Понял, — сказал он.
В голосе не было страха — было то, что я называл рабочим состоянием. Петров за три с лишним месяца научился этому: убирать страх на второй план, не потому что его нет, а потому что сейчас не время.
Хороший боец.
Вышли в начале восьмого утра.
Колонна растянулась на полкилометра — четыреста с лишним человек это неизбежно. Я вёл авангард, Рудаков шёл в середине с основными силами, Деревянко с отделением замыкал.
Лес принял нас быстро.
Первые два часа шли хорошо — лес густой, дорог нет, темп держали. Я шёл быстро, почти на пределе того, что колонна могла удержать. Не потому что паниковал — потому что считал. Если немецкие клинья идут с той скоростью, с которой я их видел на шоссе, то у нас есть окно. Небольшое, но есть.
Зуев шёл рядом — молча, что было для него непривычно.
Через час он всё же сказал:
— Ларин.
— Да.
— Вы знали, что это случится. Заранее.
— Предполагал, — сказал я.
— Нет, — сказал он тихо. — Знали. Я видел, как вы готовили маршруты. С каким запасом готовили. Как будто знали точно.
Я шёл и молчал.
— Я не требую объяснений, — сказал Зуев. — Я просто говорю, что вижу.