— Говорите, — сказал я.
— И то, что вижу — это правильно, — сказал он. — Что бы это ни означало.
Больше он не говорил.
Огурцов шёл с другой стороны. Слышал этот разговор — я понял по тому, как он чуть изменил шаг. Но ничего не сказал. Огурцов никогда не вмешивался в чужие разговоры без нужды.
На третьем часу марша — первая проблема.
Я услышал раньше, чем увидел: далеко слева, километра полтора, может два — двигатели. Много, нарастающий гул. Это были не грузовики — что-то тяжелее. Бронетехника.
Я поднял руку — стоп. Авангард встал.
Стоял и слушал полминуты. Гул нарастал — они шли примерно параллельно нам, чуть левее. Если не менять курс — разойдёмся. Если они свернут вправо — пересечёмся.
Я принял решение быстро.
— Правее, — сказал я Огурцову. — Уходим от звука.
— Насколько?
— На полкилометра, потом смотрим.
Огурцов кивнул, передал назад.
Мы сместились — через густой ельник, медленнее, зато дальше от звука. Гул нарастал ещё несколько минут, потом начал удаляться. Они шли левее, не сворачивали.
Разошлись.
Я выдохнул. Незаметно, для себя.
— Близко было, — сказал Огурцов.
— Близко, — согласился я.
— Они нас не слышали?
— В бронетехнике — нет, — сказал я. — Там шум такой, что своих не слышат.
— Повезло.
— Не повезло, — поправил я. — Я шёл лесом, а не дорогой. Поэтому — не повезло, а правильно выбрали маршрут.
Огурцов смотрел на меня.
— Ладно, — сказал он. — Правильно выбрали.
Рудаков вышел ко мне на привале.
Первый привал я назначил через три часа — пятнадцать минут, попить воды, не больше. Стоять долго нельзя было.
— Немцы слева были, — сказал Рудаков.
— Были, — согласился я. — Прошли мимо.
— Далеко?
— Километр с небольшим. Мы правее ушли.
Рудаков смотрел на меня.
— Ты слышишь их раньше, чем другие, — сказал он.
— Знаю на что слушать, — сказал я.
— Это опять дед?
— Это опыт, — сказал я. — Любой опыт.
Он принял это без дальнейших вопросов. За четыре месяца он, как и Капустин до него, научился принимать то, что не объясняется, — если результат говорил сам за себя.
— Как долго ещё? — спросил он.
— До безопасного места — часов шесть, если темп держать, — сказал я. — Там должна быть река, за рекой — лес другой, немцы туда ещё не добрались.
— Должна быть — это значит, не уверен.
— Значит, иду по карте и по рельефу, — сказал я. — На девяносто процентов — так. На десять — смотрим по обстановке.
— Десять процентов — это четыреста человек в плохом месте.
— Девяносто процентов — это четыреста человек в хорошем, — сказал я.
Рудаков смотрел на меня секунду.
— Логика у тебя железная, — сказал он.
— Стараюсь.
— Командуй, — сказал он. — Я не мешаю.
Это было важное слово — «не мешаю». Рудаков понимал, когда нужно отойти в сторону и дать человеку делать его работу. Это тоже было редкостью.
На пятом часу марша — вторая проблема.
Не немцы. Люди.
Я услышал сзади нарастающий шум — не тот, что бывает в колонне на марше, а другой: несколько голосов говорили одновременно, кто-то кричал. Я передал авангарду — стоп, ждать — и пошёл назад.
В середине колонны стояла группа человек десять. Некоторые — из батальона Лещенко, которых я знал хуже. Один говорил громко — Фомин, тот самый, раненый дважды, теперь с перебинтованным плечом.
— Куда идём? — говорил он. — Кто приказал? Нет приказа на отход! Мы дезертируем!
Рядом стояли и молчали — кто соглашался, кто не знал, кто просто устал и хотел остановиться.
Я подошёл.
— Фомин, — сказал я.
Он обернулся.
— Ларин. Ты объясни — куда мы идём? Приказа не было!
— Приказ есть, — сказал я спокойно.
— Какой приказ? Кто отдал?
— Рудаков, — сказал я. — В условиях нарушения связи и изменения обстановки командир действует по уставу — по обстановке.
— Это отступление!
— Это тактический манёвр для сохранения боеспособности подразделения, — сказал я так же спокойно. — И нам нужно идти дальше.
— А если нас расстреляют за это?
Я смотрел на него. Фомин был не трус — он два раза был ранен, стоял под огнём. Но страх другого рода — страх системы, страх бумаги, страх того, что потом скажут — это был его страх. Реальный, понятный.
— Фомин, — сказал я. — Слева от нас — немецкая бронетехника. Мы слышали её три часа назад. Сейчас она, скорее всего, уже впереди нас — обходит. Если мы остановимся — через несколько часов нас найдут. Не свои, а они. И тогда уже не будет разговора ни о каком расстреле за отступление. Будет другой разговор.