Я молчал.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Когда это всё закончится — и я имею в виду не сегодняшний день, а всю войну — вы скажете мне правду?
— О чём?
— О том, кто вы, — сказал он. — Откуда знаете то, что знаете. Почему видите то, чего не видят другие.
Я смотрел на него.
— Может быть, — сказал я.
— Это не обещание.
— Нет, — согласился я. — Но это честно.
Он думал секунду. Потом кивнул.
— Принимаю, — сказал он.
Опустил взгляд, продолжил писать.
Я сидел рядом и смотрел в темнеющий лес. Где-то в той стороне, откуда мы пришли, было кольцо — Вязьмский котёл. Где-то там был Капустин. Пятьсот тысяч человек — или больше — оказались внутри.
Мы — нет.
Четыреста с лишним — нет.
Я думал: достаточно ли это. Четыреста из пятисот тысяч — это меньше одной десятой процента. Капля. Ничто в масштабе катастрофы.
Но для этих четырёхсот — всё.
Для Огурцова и его коровы. Для Петрова с восемнадцатью годами и лопоухостью. Для Харченко с его пулемётом. Для Зуева, который пишет при последнем свете, потому что так нужно.
Для всех них — всё.
Я встал, пошёл проверить часовых.
Лес был тёмный, тихий, чужой пока. Но чужой в правильную сторону — без немцев, без кольца, без того, что осталось позади.
Завтра пойдём дальше.
Глава 21
Мы шли ещё четыре дня.
Не к фронту — от него, а точнее — вдоль него, держась леса и стараясь не пересекать дороги без нужды. Немцы были везде: на шоссе, на грунтовках, на переправах. Их тылы расширялись быстро — слишком быстро для того, чтобы мы могли двигаться прямо на восток.
Я выбирал путь по рельефу и по звукам. Там, где гудело — обходил. Там, где тихо — шёл.
Рудаков не вмешивался. Он принял решение однажды — уходить — и после этого делегировал маршрут мне полностью. Это требовало доверия, которое у него было, и характера, которого у многих командиров нет.
На четвёртый день мы вышли к деревне.
Деревня называлась Глушково — маленькая, домов пятнадцать, стояла в низине у замёрзшего пруда. Замёрзшего — это я заметил: октябрь, первые заморозки, по утрам трава стояла белая. Зима шла скоро, и это меняло расчёты.
В Глушково были свои.
Не регулярные части — сводный отряд, человек восемьдесят, смесь из разных частей. Командовал капитан Гришаев — молодой, лет двадцати восьми, с лицом человека, который последние две недели не спал нормально. Но держался.
Гришаев увидел нашу колонну и сначала не поверил.
— Сколько вас? — спросил он у Рудакова.
— Четыреста девятнадцать, — сказал Воронов. С начала выхода мы потеряли троих — один умер от сердца на втором дне марша, двое отстали и не догнали.
— Четыреста девятнадцать, — повторил Гришаев медленно. — Из-под Ярцево.
— Из-под Ярцево, — подтвердил Рудаков.
— Вы как вышли?
— Вот он вывел, — сказал Рудаков и кивнул в мою сторону.
Гришаев посмотрел на меня — на погоны, на лицо.
— Младший сержант?
— Так точно.
— Младший сержант вывел батальон из-под Вязьмы.
— Из-под Ярцево, — поправил я.
— Это одно и то же сейчас, — сказал Гришаев.
В Глушково мы провели двое суток.
Это было нужно — люди устали, некоторые не могли идти без отдыха. Несколько человек простудились за дни в холодном лесу. Фомин, у которого плечо так и не зажило нормально, лежал с температурой.
Я занимался двумя вещами: разведкой и информацией.
Разведка — Огурцов и Сашко ходили вокруг деревни, смотрели, где немцы. Они были — километрах в шести, на шоссе. Но в деревню пока не заходили: маленькая, в стороне, видимо не интересовала.
Информация — я разговаривал с людьми Гришаева.
Они пришли с разных сторон. Кто из-под Вязьмы, кто из-под Брянска, кто вообще не понимал, откуда и как здесь оказался. Картина складывалась из обрывков — неполная, но достаточная.
Котёл замкнулся шестого-седьмого октября. Именно тогда, когда мы уходили. Немецкие клинья соединились восточнее Вязьмы и западнее одновременно — кольцо получилось двойное. Внутри — несколько армий.
Один из людей Гришаева — немолодой сержант с Брянского фронта — рассказывал негромко, глядя в землю:
— Я видел, как шли. Тысячи. По полям, по дорогам — все на восток. Немцы с воздуха, немцы с земли. Колонны разрезали и разрезали. Кто успел — вышел. Кто не успел…
Он не закончил.
Я слушал и думал о Капустине.