Под Вязьмой стоял его батальон. Восточнее Вязьмы — значит, прямо в зоне замыкания кольца. Я не знал, успел ли он. Не знал и не мог знать — связи не было ни с кем.
Зуев нашёл меня вечером первого дня в Глушково.
Я сидел в пустой хате — хозяева ушли куда-то, бросили почти всё. Горела свеча — маленькая, оплывшая, из тех, что остаются в деревенских домах в самых неожиданных местах. Я писал в тетрадь: данные от людей Гришаева, схема котла как я её понимал, что дальше.
Зуев вошёл, сел напротив.
— Капустин, — сказал он.
— Не знаю, — сказал я.
— Я тоже. — Он помолчал. — Но думаю о нём.
— Я тоже.
Мы сидели молча. Свеча потрескивала — чуть, едва слышно. За окном была темнота и редкие голоса снаружи — люди устраивались на ночлег.
— Он умный человек, — сказал Зуев наконец.
— Умный, — согласился я.
— Умные выходят.
— Иногда, — сказал я.
— Капустин — из тех, кто выходит.
Я смотрел на свечу.
— Хочется верить.
— Верьте, — сказал Зуев. — Это не слабость. Это правильное использование неизвестного.
Я посмотрел на него.
— Правильное использование неизвестного, — повторил я. — Это откуда?
— Сам придумал, — сказал он. — Только что.
— Хорошо сформулировано.
— Стараюсь.
Он достал блокнот — тот самый, истёртый, уже почти кончившийся.
— Ларин, мне нужно кое-что спросить. Официально, для отчёта.
— Спрашивайте.
— Когда вы приняли решение готовить маршруты выхода?
— В конце сентября, — сказал я. — После рейда.
— На каком основании?
— На основании данных, собранных в рейде, — сказал я. — Состав и темп немецких колонн указывали на подготовку крупного наступления.
— Вы доложили об этом Рудакову?
— Доложил в общих чертах, — сказал я. — Конкретные сроки не называл — только вероятность и направление.
— Рудаков согласился с вашей оценкой?
— Согласился подготовить маршруты, — сказал я. — Это разные вещи. Он не обязан был соглашаться с оценкой, чтобы разрешить подготовку. Достаточно было — «на всякий случай».
Зуев записывал.
— И когда наступило «на всякий случай» — маршруты были готовы.
— Были готовы.
— Это называется стратегическое мышление, — сказал Зуев. — Или предвидение. У вас — и то, и другое.
— У меня — опыт, — сказал я.
— Чей?
Я посмотрел на свечу.
— Мой, — сказал я. — Других источников нет.
Зуев опустил карандаш.
— Ларин. Я написал достаточно про вас, чтобы сделать определённые выводы.
— Какие?
— Что вы — не тот, кем числитесь, — сказал он ровно. — Документы говорят одно, реальность — другое. Это не обвинение. Это наблюдение.
— Я знаю.
— И вы не объясняете это противоречие.
— Нет.
— И я перестал требовать объяснения.
— Знаю, — сказал я. — Я это ценю.
Зуев смотрел на меня.
— Но я напишу об этом противоречии в отчёте, — сказал он. — Прямо. Что оно существует и что я считаю его важным.
— Пишите.
— Вас это не беспокоит?
— Нет, — сказал я. — Потому что вы напишете так, как видите. А видите вы — правильно.
Он думал секунду.
— Это доверие, — сказал он.
— Это реализм, — поправил я. — Я не могу контролировать то, что вы пишете. Поэтому беспокойство бессмысленно.
— Но если бы могли контролировать — беспокоились бы?
Я думал.
— Нет, — сказал я. — Всё равно нет. Правда не требует защиты. Она стоит сама.
Зуев смотрел на меня долго.
— Вы говорите иногда вещи, которые я потом долго думаю, — сказал он.
— Это случайно.
— Нет, — сказал он. — Не случайно.
Встал. Убрал блокнот.
— Спокойной ночи, Ларин.
— Спокойной, Зуев.
На второй день в Глушково к нам пришли.
Я сидел у пруда — смотрел на лёд, тонкий ещё, прозрачный, трогал носком ботинка. Думал о том, что через месяц-полтора здесь будет нормальная зима. Морозы, снег. Немецкие части к русской зиме не готовы — я знал это. Это остановит их. Ненадолго, но остановит.
Три человека вышли из леса с севера. Советская форма, оружие — шли открыто, руки видны. Часовой их остановил, позвал Рудакова.
Рудаков позвал меня.
Один из троих говорил — остальные молчали. Говоривший — капитан, лет тридцати пяти, лицо серое, глаза запавшие. Он был из котла.
— Вышли трое суток назад, — говорил он. — Нас было девятнадцать. Шли лесом, немцы несколько раз обнаруживали, четверо убиты, остальные рассеяны.
— Откуда шли? — спросил я.
— От Вязьмы. Западнее.
— Какая часть?