Хорошо кормленые, хорошо снаряжённые, уверенные в себе люди, которые ехали на восток и совершенно не сомневались в том, что всё идёт по плану.
Рядом со мной тихо двинулся Огурцов — я почувствовал движение краем зрения. Обернулся. Он тянул трёхлинейку к плечу, смотрел на колонну.
Я положил руку ему на ствол. Тихо, без слова.
Он посмотрел на меня — в глазах что-то горело, злость или страх, они иногда выглядят одинаково.
Я покачал головой. Медленно, один раз.
Он понял. Отпустил винтовку. Лёг обратно.
Колонна прошла минут за семь. Последним проехал ещё один мотоцикл — замыкающий, пулемётчик в коляске крутил головой по сторонам. Я не двигался. Не дышал, считай. Он посмотрел в сторону поля — прямо туда, где мы лежали, — и ничего не увидел. Трава высокая, люди не двигались.
Проехал.
Лязг стал удаляться. Деревня впереди снова замычала коровой.
Капустин поднялся первым.
— Встать. Выдвигаемся.
Огурцов поднялся, отряхнулся, посмотрел на меня.
— Почему не стрельнули? — спросил он. Без злости уже — просто вопрос.
— Потому что нас тридцать четыре, — сказал я. — А их было раза в три больше, и у них пулемёты. Через десять секунд после первого выстрела нас бы положили всех.
— Но они же враги.
— Враги никуда не денутся, — сказал я. — А нам надо дойти.
Он думал секунду. Потом кивнул — не соглашаясь, а принимая. Разница есть, но сейчас она не важна.
Деревня называлась Малые Липы, и она была почти пустая.
Мы вошли в неё осторожно — я шёл первым, Капустин держал людей на опушке. В деревне осталось человек двадцать — в основном пожилые, несколько женщин с детьми. Мужчины призывного возраста ушли — кто куда, одна старуха объяснила по-белорусски вперемешку с русским: кто мобилизован, кто сбежал в лес, кто подался на восток.
Немцы уже были. Час назад прошли, взяли двух лошадей и уехали. Не стреляли, не жгли — пока.
Пока.
Я знал, что будет с такими деревнями дальше. Не сразу — немцы на марше обычно не зверствовали, экономили ресурс. Но через месяц, через два, когда фронт уйдёт дальше и придут зондеркоманды — тогда другой разговор.
Я не стал об этом думать. Нельзя думать обо всём сразу.
Капустин договорился со старостой — немолодой мужик с деревянной ногой, не призывной. Тот дал хлеб, молоко в двух бидонах, показал колодец. Взамен не просил ничего — только сказал: «Вы бы шли отсель поскорее, хлопцы. Немцев тут много ходит.»
Мы ели быстро, стоя. Хлеб грубый, молоко парное — я пил и думал, что давно не ел ничего такого простого и такого хорошего. Или это тело так чувствует. Молодой желудок, молодые вкусы.
Петров Коля стоял рядом, держал кружку двумя руками, пил маленькими глотками.
— Как ухо? — спросил я.
— Гудит меньше, — сказал он. — Я вообще не думал, что так бывает. Взрыв — и как будто ватой заложило.
— Пройдёт.
— Вы уверены?
Я посмотрел на него. Восемнадцать лет, веснушки, уши торчат, кружку держит двумя руками, как ребёнок.
— Уверен, — сказал я. — Я видел такое.
— Где видели?
— В книжке, — сказал я.
Он немного помолчал.
— Вы странный, Ларин, — сказал он наконец. — Все бегали, кричали. Вы встали и пошли командовать. Вы не боитесь?
Хороший вопрос. Честный.
— Боюсь, — сказал я. — Просто умею с этим работать.
Он обдумал это с серьёзностью, которая бывает только у очень молодых людей.
— Научите?
Я посмотрел на него.
— Ты сам научишься, — сказал я. — Если выживешь первые три боя.
Это было жестоко. Я знал, что жестоко — и не мог сказать иначе, потому что это было правдой, и сахарить правду здесь не имело смысла. Он должен был понять, что выживание — это навык, а не удача. Что этому можно учиться.
Он не обиделся. Только кивнул — медленно, как будто принял что-то внутрь.
Мы вышли из деревни и снова вошли в лес.
Я шёл и составлял в голове список того, чего у нас нет и что нам нужно. Карта — есть, одна, у Капустина, это нужно исправить, хотя бы перерисовать главное. Компас — нет ни одного. Медикаменты — у санитара Гришина маленькая сумка с бинтами и йодом, на серьёзное ранение не хватит. Еда — на один день, может на полтора. Вода — фляги полные после деревенского колодца, хорошо. Оружие — у всех трёхлинейки, у троих ППД, у Капустина пистолет. Патроны — по две обоймы на брата, это мало.
И у нас нет представления о том, где линия фронта. Потому что никакой линии фронта в классическом смысле сейчас нет — есть хаос, разорванные части, немецкие клинья, прорвавшиеся на пятьдесят-сто километров вглубь. Мы могли идти на восток и выйти прямо в немецкий тыл, не заметив этого.