— Сто тринадцатый стрелковый полк. — Он замолчал секунду. — Что от него осталось.
— Сто тринадцатый, — сказал я. — Это не сто двенадцатый?
Капитан поднял взгляд.
— Сто двенадцатый рядом стоял, — сказал он. — Знаете?
— Знаю человека оттуда, — сказал я. — Капустин. Майор. Не встречали?
Капитан думал.
— Капустин, — повторил он. — Слышал фамилию. В первые дни. Говорили, что его батальон держал дорогу восточнее.
— Держал — это значит, стоял?
— Значит, стоял и воевал, — сказал капитан. — Что потом — не знаю. Мы уходили западнее, пути разошлись.
Я кивнул.
— Спасибо.
— Он вам близкий? — спросил капитан.
— Командир, — сказал я. — Первый.
Капитан смотрел на меня.
— Хороший командир?
— Лучший из тех, кого я видел, — сказал я.
Капитан кивнул — медленно, как кивают люди, которые понимают, что это значит.
— Выйдет, — сказал он. — Хорошие выходят.
— Зуев то же самое говорил, — сказал я.
— Умный человек, ваш Зуев.
Огурцов нашёл меня у пруда после этого разговора.
Встал рядом, смотрел на лёд.
— Слышал, — сказал он.
— Слышал — что?
— Про Капустина. Что стоял и воевал.
— Слышал, — согласился я.
— Это хорошо, — сказал Огурцов. — Значит, не потерялся сразу.
— Это хорошо.
Мы стояли молча. Лёд на пруду был тонкий — если наступить, проломится. Это был плохой лёд, ненадёжный. Но к декабрю встанет нормально.
— Ларин, — сказал Огурцов.
— Да.
— Мы дальше куда?
— На восток, — сказал я. — К своим. Гришаев говорит, что в Можайске есть части — туда и идём.
— Далеко?
— Километров семьдесят.
— Снова лесом?
— Не всё, — сказал я. — Там восточнее открытее. Но немцев меньше — они растянуты, тылы не успевают за фронтом.
— Это хорошо?
— Для нас — да.
Огурцов думал.
— Ларин. Ты когда устаёшь?
Я посмотрел на него.
— Когда ты последний раз нормально спал? — продолжал он. — Я смотрю — ты всегда или ходишь, или думаешь, или пишешь. Ночью — полчаса, час. Потом снова.
— Привычка, — сказал я.
— Это нехорошая привычка.
— Может быть.
— Нехорошая точно, — сказал Огурцов. — Человек, который не спит, — делает ошибки.
— Пока не делаю.
— Пока, — подчеркнул он. — Ты сам говоришь это слово постоянно. Пока. Значит, понимаешь, что всё может измениться.
Я смотрел на него.
— Семён, — сказал я. — Ты следишь за мной.
— Слежу, — согласился он без смущения.
— Зачем?
— Потому что ты следишь за всеми нами, — сказал он. — Кто-то должен следить за тобой.
Я смотрел на него долго.
Огурцов стоял и смотрел на лёд — спокойно, как смотрят на что-то, что уже решено и объяснять больше нечего.
— Спасибо, Семён, — сказал я.
— Не за что, — сказал он. — Просто логично.
Вечером второго дня, перед выходом, ко мне подошёл Петров.
Он выглядел иначе, чем в начале. Не повзрослел — это неточное слово. Скорее — уплотнился. Как будто что-то внутри, что было рыхлым и неуверенным, теперь стало твёрдым. Не жёстким, а именно твёрдым — в хорошем смысле.
— Ларин.
— Да.
— Можно спросить?
— Спрашивай.
— Вы боитесь потерять кого-то из нас?
Я смотрел на него.
— Боюсь, — сказал я.
— Как это? — спросил он. Не с удивлением — с интересом. — Вы всегда такой спокойный.
— Спокойный снаружи, — сказал я. — Внутри — по-разному.
— И страх — внутри?
— Там же, где всё остальное.
Он думал.
— Я думал, что у вас страха нет, — сказал он. — Вы так работаете. Как будто точно знаете, что всё будет хорошо.
— Я не знаю, что всё будет хорошо, — сказал я. — Я знаю, что нужно делать. Это разные вещи.
— Большая разница?
— Огромная, — сказал я. — Тот, кто знает, что всё будет хорошо, — самонадеянный. Тот, кто знает, что делать, — профессионал.
Петров думал долго.
— Вы профессионал, — сказал он наконец. — Это я понял.
— Стараюсь, — сказал я.
— Нет, — сказал он. — Не стараетесь. Вы есть. Это разные вещи.
Я посмотрел на него. Восемнадцать лет, лопоухий, четыре месяца войны. Говорит точно — точнее, чем многие взрослые.
— Ты тоже станешь профессионалом, — сказал я.
— Когда?
— Уже начал, — сказал я.
Он смотрел на меня секунду. Потом кивнул — коротко, по-взрослому.
— Ладно, — сказал он. — Тогда завтра — идём?
— Завтра — идём.
— На Можайск?
— На Можайск.
— И там — снова в бой?
— Там — разберёмся, — сказал я.