Он кивнул ещё раз.
— Хорошо, — сказал он. — Я готов.
Ушёл.
Я смотрел ему вслед и думал: вот что делает война с людьми, если она их не ломает. Делает точнее. Убирает лишнее — слова, движения, страхи — и оставляет только то, что нужно.
Петров Коля из теплушки у Бреста и Петров Коля здесь, у Глушково, — это почти разные люди. Один — мальчик с лопоухостью и трёхлинейкой, которую не знал, как держать. Другой — боец, который знает.
Четыре месяца.
Я думал о том, что впереди — ещё много. Зима, Москва, контрнаступление. Потом — сорок второй, самый чёрный год. Харьков, Крым, Сталинград. Долгий, бесконечный, кровавый.
Но Петров Коля дойдёт.
Я решил это — не как предсказание, а как намерение. Постараюсь.
Утром мы выходили из Глушково.
Рудаков шёл рядом со мной — впервые за долгое время.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Я написал ещё один документ. Вчера вечером.
— Я знаю, — сказал я. — Воронов говорил.
— Воронов у тебя тоже глазастый.
— Все глазастые, — сказал я. — Небольшой отряд.
Рудаков усмехнулся.
— Там написано про выход, — сказал он. — Про то, как ты готовил маршруты. Как принял решение в нужный момент. Как работал с Фоминым. — Он помолчал. — И про то, что без тебя мы были бы в кольце.
— Это преувеличение, — сказал я.
— Нет, — сказал Рудаков. — Это точная оценка. Я умею оценивать точно.
— Знаю.
— Документ пойдёт в штаб армии, — сказал он. — Как только выйдем к своим.
— Хорошо.
— Не хорошо, — поправил он. — Правильно. Разница та же, что ты объяснял Фомину.
Я посмотрел на него.
— Вы слышали тот разговор.
— Слышал, — сказал он. — Я всегда слышу. Просто не всегда говорю.
Мы шли молча несколько минут.
Лес вокруг был осенний — листья почти облетели, деревья стояли голые, сквозные. Небо серое, низкое. Под ногами — мёрзлая трава, она хрустела тихо при каждом шаге.
— Ларин, — сказал Рудаков наконец.
— Да.
— После войны — что ты будешь делать?
Я думал.
— Не знаю, — сказал я честно.
— Думаешь об этом?
— Думаю.
— И?
— И не знаю, — повторил я. — Слишком много переменных.
Рудаков кивнул.
— Переменных много у всех, — сказал он. — Но у некоторых — меньше, чем у других. Ты из тех, у кого меньше.
— Почему?
— Потому что ты знаешь, что делаешь, — сказал он. — Люди, которые знают, что делают, — они всегда находят место.
Я смотрел на него.
— Это оптимистично.
— Это реалистично, — поправил он.
Колонна шла в лес, растягивалась по тропе. Четыреста девятнадцать человек — живые, усталые, холодные. Идущие на восток.
Я шёл первым.
Глава 22
Можайск встретил нас дымом и движением.
Не тем дымом, что бывает от пожаров — живым, рабочим: трубы, полевые кухни, выхлоп машин. Город держался. По улицам шли люди в форме — много, в разных направлениях, с озабоченными лицами людей, у которых есть задачи. Это разительно отличалось от того, что мы видели последние пять месяцев: лесов, немецких тылов, отрезанных групп.
Здесь была армия.
Рудаков вёл нас к штабу сто десятой стрелковой дивизии — адрес ему дали на въезде в город, у контрольно-пропускного пункта. Часовые смотрели на нашу колонну с тем особым выражением, которое бывает у людей, видящих кое-что неожиданное: четыреста с лишним человек, грязные, небритые, с разношёрстным оружием и немецкими трофеями на плечах — но в строю, с оружием, без паники.
— Откуда? — спросил старший на КПП.
— Из-под Ярцево, — сказал Рудаков.
— Это под Вязьмой?
— Рядом.
Старший посмотрел на колонну ещё раз.
— Как вышли?
— Лесом, — сказал Рудаков. — Вот он вёл. — И кивнул в мою сторону.
Старший посмотрел на меня — на погоны, на лицо.
— Младший сержант?
— Так точно.
Он ничего не сказал. Просто записал что-то и пропустил.
Штаб дивизии располагался в школе — двухэтажное кирпичное здание, окна заложены мешками с песком. Рудаков ушёл докладывать. Воронов — за ним. Я остался с людьми — они садились прямо на улице, у стены, ели что давали. Впервые за месяц — нормальная еда из полевой кухни. Петров ел молча и сосредоточенно. Харченко ел так же, как делал всё — методично, без лишних движений.
Огурцов сел рядом.
— Дошли, — сказал он.
— Дошли, — согласился я.
— Что дальше?
— Не знаю, — сказал я честно. — Рудаков доложит, получит приказ.
— Нас разберут по разным частям?
— Возможно.
— Это плохо, — сказал он.