— Возможно, — повторил я.
Он посмотрел на меня.
— Ты не хочешь говорить о том, что будет.
— Нет, — сказал я. — Сначала посмотрим, что скажут.
Огурцов кивнул — принял, как принимал всё, что не поддавалось изменению.
Зуев стоял в стороне от всех — у угла здания. Смотрел на улицу, на движение. Я подошёл.
— Зуев.
— Да.
— Вы как?
Он обернулся. Лицо у него было задумчивое — не тревожное, именно задумчивое.
— Думаю, — сказал он.
— О чём?
— О вас, — сказал он просто.
Я посмотрел на него.
— Снова?
— Снова, — подтвердил он. — Я думал всю дорогу от Глушково. — Он помолчал. — Ларин, я нашёл объяснение.
Я смотрел на него.
— Какое?
— Потом скажу, — сказал он. — Не сейчас. Нужно ещё раз проверить логику.
— Когда потом?
— Вечером, — сказал он. — Когда устроимся.
Я смотрел на него ещё секунду. В его лице было что-то — удовлетворение человека, который решил задачу и ждёт подходящего момента её объявить.
— Хорошо, — сказал я. — Вечером.
Рудаков вышел из штаба через два часа.
Лицо у него было такое, каким бывает после разговора, который одновременно и хорош, и плох.
— Нас включают в состав дивизии, — сказал он. — Временно. Пока фронт стабилизируется.
— Вместе? — спросил Воронов.
— Вместе, — подтвердил Рудаков. — Батальон остаётся батальоном. Это хорошо.
— А плохое?
— Завтра выдвигаемся на позиции, — сказал Рудаков. — Западнее. Там сейчас горячо.
Он помолчал секунду.
— И ещё. Ларин — тебя хочет видеть подполковник Евстигнеев. Отдельно.
— Кто это? — спросил я.
— Не знаю, — сказал Рудаков. — Не из штаба дивизии. Приехал сегодня утром, спрашивал о батальоне. Потом попросил Ларина.
Я пошёл.
Евстигнеев ждал в маленьком кабинете на первом этаже. Среднего возраста, подполковник, лицо незапоминающееся — из тех лиц, которые профессионально незапоминающиеся. Сидел за столом, на столе — ничего, кроме стакана чая и маленького блокнота.
Я вошёл, представился.
Он смотрел на меня секунду. Потом сказал:
— Садись.
Я сел.
— Ты тот Ларин, который вёл батальон из-под Ярцево?
— Так точно.
— И до этого — пуща, засады, рейд в немецкий тыл.
— Так точно.
— И немецкий знаешь.
— Знаю.
— Хорошо?
— Достаточно.
Он смотрел на меня — спокойно, без давления. Не как Кратов давил — просто смотрел.
— Мы знаем о тебе, Ларин, — сказал он наконец.
Я молчал.
— Это не угроза, — сказал он. — Просто факт. Документы прошли по инстанции. Несколько документов, от разных людей. Это замечается.
— Я понимаю, — сказал я.
— Сейчас я не буду задавать вопросов, — сказал он. — Пришёл посмотреть. — Он взял блокнот, что-то написал. — Воюй. Дальше посмотрим.
— Присматриваете, — сказал я.
Он чуть поднял взгляд.
— Можно и так сказать.
— Капустин писал именно это слово.
— Капустин умный человек, — сказал Евстигнеев. — Хорошо написал.
Он встал — разговор был окончен. Я встал тоже.
— Ларин.
— Да.
— Документы, которые шли — они сейчас у людей, которые умеют их читать. Это важно. — Пауза. — Остальное потом.
Я вышел.
Вечером батальон устраивался на ночлег — нам выделили пустую фабрику на южной окраине Можайска. Большое здание, холодное, но крыша и стены. После месяца в лесу это казалось роскошью.
Я искал Зуева.
Нашёл его в дальнем конце здания — он сидел на подоконнике, смотрел в окно на тёмную улицу. Рядом лежал блокнот, раскрытый.
— Зуев.
Он обернулся.
— Ларин. Садитесь.
Я сел рядом на подоконник. За окном шёл редкий снег — первый, ноябрьский, мелкий. Ложился на мостовую и сразу таял.
— Вы говорили — объяснение, — сказал я.
— Говорил, — подтвердил он.
— Какое?
Он смотрел в окно. Думал — я видел, что думает. Не тянет паузу, именно думает: как сказать точно.
— Я долго работал с противоречием, — начал он. — Документы говорят одно, реальность — другое. Красноармеец с семью классами образования из Воронежа, который воюет как профессиональный разведчик с двадцатилетним опытом. Я перебирал версии. Скрытая подготовка перед войной — не объясняет немецкий без акцента. Иностранный агент — не объясняет, почему воюет за нас. Самородок — не объясняет системность. — Он помолчал. — А потом я подумал иначе.
Я молчал. Ждал.
— Что если опыт — настоящий, — сказал Зуев. — Но не из этого времени.
Тишина.
Снег за окном шёл тихо. Где-то в глубине фабрики разговаривали — негромко, вечерние голоса.