Я знал, что это не жестокость. Знал, что это защита — та, которую вырабатывает любой человек, проживший достаточно войны. Знал умом.
Но то, что знаешь умом, и то, что чувствуешь, — разные вещи. Я не чувствовал почти ничего. И это было хуже, чем если бы чувствовал.
— Несём? — спросил Деревянко у Рудакова.
— Несём, — сказал Рудаков.
Вечером, когда рота встала на позиции, я разобрал вещи Зуева.
Рудаков принёс мне его планшет — молча, поставил рядом и ушёл. Я открыл.
Блокноты — три штуки, заполненные. И четвёртый, начатый — несколько страниц. Я взял последний.
Незаконченный рапорт. Дата — позавчера. Он писал его в дороге, судя по неровному почерку.
Я читал.
Там было про выход из-под Вязьмы, про Можайск, про Евстигнеева. И в конце — раздел, который он озаглавил просто: «Наблюдение о Ларине С. И.»
Я читал медленно.
Он написал почти всё. Не про другое время — он не написал этого, как и обещал. Но написал: что тип знания у Ларина — пережитой, а не прочитанный. Что реакции несоответствуют возрасту и биографии системно, а не случайно. Что это единственное наблюдение за пять месяцев, которому он не нашёл объяснения в рамках обычного.
И последняя фраза, оборванная на середине:
«Считаю необходимым обратить особое внимание на то, что данный человек…»
Дальше — пусто. Он не успел.
Я сидел и смотрел на эту пустую строку долго. Что он хотел написать — я не знал. Может, то же, что сказал вчера вечером. Может, что-то другое. Теперь не узнаю.
Я сложил блокноты. Все четыре — положил в стопку, перевязал шнурком.
Утром отдам Рудакову. Пусть идут вместе с остальными документами. Зуев хотел, чтобы документы шли наверх — пусть идут. Это его последняя работа.
Я вышел на улицу.
Ночь была холодная, тихая. Снег не шёл — просто мороз, и небо ясное, звёздное. Огурцов стоял у стены, курил.
— Не спишь? — сказал он.
— Не сплю, — сказал я.
Он протянул самокрутку. Я взял, затянулся.
— Он был хороший человек, — сказал Огурцов.
— Был, — согласился я.
— Писал много. — Пауза. — Но правильно писал.
— Правильно.
Огурцов докурил, бросил окурок.
— Ларин.
— Да.
— Ты думаешь о нём?
Я думал секунду.
— Думаю о том, что не думаю, — сказал я.
Огурцов посмотрел на меня.
— Это как?
— Он умер, и я почти не чувствую, — сказал я. — Это меня беспокоит.
Огурцов молчал секунду.
— Это не плохо, — сказал он наконец.
— Почему?
— Потому что ты продолжаешь работать, — сказал он. — Если бы чувствовал каждый раз — не мог бы. А ты можешь. — Пауза. — Потом почувствуешь. Когда будет можно.
Я смотрел на него.
— Ты это сам придумал?
— Нет, — сказал он. — Дед говорил. После Гражданской.
Я думал о деде Огурцова. Которого никогда не видел и никогда не увижу. Который прошёл свою войну и вышел и сказал сыну, а сын — внуку. Вот так передаётся опыт — не в книгах, а так. От человека к человеку, через поколения.
— Хороший был дед, — сказал я.
— Хороший, — согласился Огурцов. И зашёл в здание.
Я стоял один.
Где-то на западе изредка стреляли — одиночные выстрелы, артиллерия далеко. Фронт дышал. Завтра — снова позиции, снова работа, снова то, что нужно делать.
Зуев не успел сказать последнюю фразу. Не успел написать последний рапорт. Не успел — и это было неправильно, несправедливо, нелепо, как и любая смерть от случайного рикошета.
Но блокноты — те четыре, перевязанные шнурком — они пойдут наверх. Его слова пойдут. Это, наверное, было бы ему важно.
Потом почувствуешь. Когда будет можно.
Я зашёл в здание.
Глава 23
Блокноты я отдал Рудакову утром.
Он взял, не спрашивая. Положил в свой планшет, застегнул. Посмотрел на меня — с тем выражением, которое означало: понимаю, сделаю.
— Документы уйдут в штаб армии? — спросил я.
— Уйдут, — сказал он. — Сегодня связной едет.
— Все четыре блокнота.
— Все четыре.
Я кивнул.
— Зуев хотел, чтобы его материалы шли наверх, — сказал я.
— Я знаю, — сказал Рудаков. — Он мне говорил. — Пауза. — Не про это конкретно. Но говорил — про документы, про систему. — Он закрыл планшет. — Пойдёт.
Он ушёл. Я смотрел ему вслед.
Зуев говорил с Рудаковым. Конечно, говорил — он говорил со всеми, кто был готов слушать. Строил систему, как называл сам. Теперь система продолжалась без него — бумаги шли, люди передавали, кто-то читал.
Это было правильно.