— Он говорил о многом, — сказал я осторожно.
— О чём?
Я думал секунду.
— О людях, — сказал я. — О том, как видел каждого из нас. — Пауза. — Про тебя он говорил, что недооценён. Что одна медаль за пять месяцев войны — несправедливо.
Петров молчал.
— Он так думал?
— Думал, — сказал я. — И собирался написать об этом отдельно.
— Не успел.
— Не успел.
Петров смотрел в стену.
— Он хороший был человек, — сказал он. — Странный немного. Всегда с блокнотом. Всегда спрашивал о чём-нибудь.
— Хороший, — согласился я.
— Я не понимал его сначала, — сказал Петров. — Думал — политрук, значит за нами следит. А он не следил. Он — смотрел. Это разное.
Я посмотрел на него.
— Ты вырос, Петров.
— За пять месяцев — вырастешь, — сказал он без иронии.
Мы сидели молча. В здании было тихо — люди устраивались на ночлег, разговоры становились реже.
— Ларин, — сказал Петров.
— Да.
— Блокноты Зуева — они ушли?
— Ушли утром.
— Это правильно, — сказал он. — Он бы хотел.
— Хотел, — согласился я.
Петров встал.
— Спокойной ночи, — сказал он.
— Спокойной, Петров.
На десятый день после Можайска я достал тетрадь и начал считать.
Это была привычка, с которой я не расставался с самого начала. Не для отчёта — для себя. Просто держать в голове то, что было.
Июнь. Июль. Август. Сентябрь. Октябрь. Пять месяцев.
Я писал аккуратно, по колонкам.
Лично убитых противников — я помнил каждый случай. Не потому что хотел помнить, а потому что помнил автоматически, как помнят профессионалы своей работы — детали, которые другие отпускают.
Когда закончил первый столбец, я посмотрел на цифру.
Двести шестнадцать.
Двести шестнадцать человек. За пять месяцев. Лично.
Я сидел с этой цифрой несколько минут. Пытался что-то почувствовать — и не находил. Только усталость, которая была всегда, и ровный рабочий фон, который тоже был всегда.
Двести шестнадцать.
Я написал рядом: «В организованных мной засадах и операциях — ещё примерно четыреста двадцать».
Итого — больше шестисот.
Потом я оторвал листок, сложил его. Встал, подошёл к железной печке в углу — маленькой, военной, трубой в окно. Открыл дверцу. Бросил листок в огонь.
Смотрел, пока не догорело.
Это не было ни раскаянием, ни гордостью. Это была фиксация — простая и необходимая. Посмотреть на то, что есть, не отворачиваясь. Потом убрать и идти дальше.
Огурцов сидел в другом углу. Видел, как я сжигаю. Ничего не спросил.
Через две недели после Можайска ко мне пришёл ещё один человек.
Не Евстигнеев — другой. Капитан из дивизионной разведки, молодой, лет тридцати. Назвался Коршуновым.
— Ларин? — спросил он, найдя меня у позиций.
— Да.
— Коршунов, разведотдел. Пять минут.
Мы отошли в сторону.
— Материалы по вам дошли до нас, — сказал Коршунов. — Не все — часть. Евстигнеев передал.
— Что хотите?
— Ничего сложного, — сказал он. — У нас есть задача по немецким позициям западнее. Хотим, чтобы ты посмотрел схему и сказал — что видишь.
— Только посмотреть?
— Пока — да. Посмотреть и сказать.
Я пожал плечами.
— Хорошо.
Он достал карту — хорошую, подробную, с отметками. Развернул, держал двумя руками.
Я смотрел минуту. Потом начал говорить — про слабые места в немецкой линии, про логику расположения пулемётных гнёзд, про то, где, судя по рельефу, должна стоять артиллерия, хотя на карте её нет.
Коршунов слушал, не перебивая.
Когда я закончил, он сложил карту.
— Ты где-нибудь видел эту систему расположения? — спросил он.
— Видел похожую, — сказал я. — Под Ярцево.
— Только там?
— И раньше. В пуще.
Он кивнул.
— Спасибо.
— Это всё?
— Это всё пока, — сказал он. — Дальше посмотрим.
Снова это слово — «посмотрим». Его говорили все: Евстигнеев, Рудаков, теперь Коршунов. Как будто за мной наблюдало несколько независимых пар глаз, каждая со своей задачей.
Коршунов ушёл. Я вернулся к своим.
Вечером я думал о Зуеве.
Впервые — не как о задаче, не как о потере, которую нужно принять и двигаться дальше. Просто думал о нём — как о человеке.
Он пришёл к нам в пуще на девятый день. Молодой, аккуратно причёсанный даже в лесу, с блокнотом всегда под рукой. Политрук, которому было важно понимать людей, — не управлять, а именно понимать. Я видел, как он менялся за пять месяцев: из человека с готовыми ответами в человека, который учился задавать правильные вопросы.