Я хотел возразить. Потом понял, что возражать не имею права — правое плечо не работало, правая рука висела, а я правша. Я был бесполезен в бою с одной рукой.
— Авдеев держит фланг? — спросил я.
— Держит.
— Горобец?
— Горобец в порядке.
— Хорошо, — сказал я.
— Хорошо, — согласился Огурцов. — Пошли.
Он нёс меня на плечах — тридцать метров до ближайшего укрытия, потом по огороду, потом к санитарной точке на краю деревни. Я шёл сам, насколько мог, он поддерживал.
Петров шёл сзади — прикрывал, смотрел по сторонам. Правильно. Без команды.
Санитар перевязывал быстро и молча.
— Осколок внутри, — сказал он, не глядя на меня. — Небольшой, но глубоко. Надо доставать.
— Сейчас?
— Нет. Здесь нет условий. Везём в санбат.
— Сколько времени?
— Пока не вытащим и пока заживёт — недели три минимум.
— Слишком много, — сказал я.
— Столько нужно, — сказал санитар. Он смотрел на меня с тем профессиональным равнодушием, которое бывает у людей, перевидавших слишком много. — Если не достать — загноится. Тогда дольше.
Я молчал.
Огурцов стоял рядом. Руки в карманах, смотрел куда-то в сторону.
— Три недели — это три недели, — сказал он негромко. — Ничего.
— Для тебя ничего, — сказал я.
— И для тебя тоже, — сказал он. — Просто ты не любишь ничего не делать.
Это было точно.
Санбат располагался в пяти километрах восточнее, в большом каменном доме с красным крестом на крыше.
Меня привезли к полудню.
Оперировал хирург — немолодой, с усталыми руками, которые тем не менее двигались точно. Осколок он достал минут за двадцать, вышил рану, перевязал. Сказал то же, что санитар: три недели, никаких нагрузок.
— Вы левша? — спросил он.
— Правша.
— Тогда две-три недели точно, — сказал он. — Мышца порвана. Нужно время.
Я лежал на кровати и смотрел в потолок.
Впервые за пять с лишним месяцев — белый потолок. Не еловые ветки, не накат блиндажа, не небо. Белый крашеный потолок с трещиной наискосок.
Это было странно.
Первые два дня я пытался встать.
На третий день — встал и дошёл до двери. Дежурная медсестра — молодая, усталая, с тёмными кругами под глазами — развернула меня обратно без слов, просто взяла за здоровое плечо и довела до кровати.
— Лежите, — сказала она.
— Мне нужно—
— Вам нужно лежать, — сказала она.
На четвёртый день я перестал пытаться и начал думать.
Думать было много о чём — слишком много. Мысли шли без порядка, перебивали друг друга. Я не привык к такому: обычно мысли были структурными, рабочими — задача, решение, следующий шаг. Сейчас задачи не было, и мысли расползались как хотели.
Зуев. Последняя фраза в блокноте.
Капустин с сорока двумя людьми где-то на востоке.
Петров у пулемёта — как работал самостоятельно, без команды.
Огурцов, который нёс меня на плечах и не спрашивал разрешения.
Шестьсот тысяч в котле.
Евстигнеев: «Присматриваем».
Коршунов с картой.
Цепочка документов, которая шла наверх по инстанции — Капустин, Серебров, Рудаков, Зуев, Воронов, Громов, теперь Евстигнеев и Коршунов. Восемь человек. Больше.
Это всё крутилось в голове без порядка, и я лежал и смотрел в потолок с трещиной и ничего не мог с этим сделать.
На пятый день появился сосед.
До этого кровать справа пустовала. На пятый день — привезли: немолодой сержант, лет сорока, заросший, с перебинтованной ногой. Его уложили рядом, он долго молчал, потом сказал:
— Из-под Вязьмы?
Я посмотрел на него.
— Нет. Из-под Ярцево.
— Рядом, — сказал он. — Я из самой Вязьмы.
— Вышли?
— Вышел, — сказал он. — Три недели шёл. — Помолчал. — Ногу отморозил на переправе.
Я смотрел на него.
— Как там было? — спросил я.
Он думал секунду. Смотрел в потолок.
— По-разному, — сказал он. — В первые дни — паника. Потом паника кончилась. Понимаешь, что если паникуешь — умрёшь. Тогда начинаешь думать.
— Сколько вас было?
— Когда входили в котёл — наш полк, больше тысячи. — Пауза. — Вышло из нашего полка человек семьдесят. Разными путями, в разное время.
Тысяча — семьдесят. Это было семь процентов.
— Командир полка вышел?
— Убит в первую неделю, — сказал сержант. — Нас вёл капитан из второго батальона. Хороший был капитан. Погиб при последнем прорыве.
Мы лежали молча.
— Вы не в Вязьме были, — сказал сержант наконец. — Ярцево — это другая история.
— Другая, — согласился я.
— Как вышли?
— Лесом, — сказал я. — Заранее готовились.