— Заранее, — повторил он. — Это правильно. Мы не готовились.
— Я знаю.
Он повернул голову, посмотрел на меня.
— Откуда знаешь?
— Слышал, — сказал я осторожно.
Он смотрел на меня ещё секунду.
— Ты из тех, кто думает вперёд, — сказал он. — Таких мало.
— Таких достаточно, — сказал я. — Просто их не всегда слушают.
Он думал.
— Это правда, — сказал он. — Это точная правда.
На седьмой день я начал работать.
Не двигаться — работать головой. Попросил у дежурной бумагу и карандаш. Она принесла без вопросов — видимо, привыкла к таким просьбам.
Я рисовал схемы.
Не конкретные — общие. Как могут развиваться события под Москвой. Немцы вымотаны, линии снабжения растянуты, морозы нарастают. В начале декабря должно начаться контрнаступление — я знал это. Знал, как будут идти удары, где будут прорывы.
Я рисовал и думал о том, что делать, когда вернусь. Где нужна разведка, где нужны засады, где — просто держать.
Сержант из Вязьмы смотрел на мои схемы.
— Что рисуешь?
— Думаю, — сказал я.
— Умеешь рисовать на бумаге то, что в голове?
— Стараюсь.
— Это хорошо, — сказал он. — Я вот не умею. Думаю — и думаю. А на бумагу не выходит.
— Учатся, — сказал я.
— В сорок лет учатся?
— В любом возрасте.
Он хмыкнул.
— Оптимист.
— Реалист, — поправил я.
Он молчал секунду.
— Расскажешь потом — про схемы? Когда закончишь?
— Расскажу, — сказал я.
И рассказал — вечером. Долго, подробно. Про то, как читать местность, как понимать логику противника, как думать не о том, что есть сейчас, а о том, что будет через час, через день, через неделю.
Сержант слушал внимательно. Иногда переспрашивал — точно, по делу.
Хороший человек. Повидавший и не сломавшийся. Из тех, кто составляет основу — не заметную снаружи, но несущую.
На двенадцатый день пришёл Огурцов.
Просто появился в дверях санбата — без предупреждения, в шинели с чужого плеча, с кисетом в руках.
— Живой? — спросил он.
— Живой, — сказал я.
Он сел на табурет рядом с кроватью.
— Как рука?
— Работает. Не полностью — но работает.
— Когда выписывают?
— Скоро, — сказал я. — Дня три, наверное.
— Они говорят три недели.
— Я говорю скоро.
Огурцов посмотрел на меня.
— Ты плохой пациент.
— Знаю.
— Это не хорошо.
— Знаю, — повторил я.
Он достал кисет, начал крутить самокрутку — медленно, как делал всегда, когда думал о чём-то.
— Деревню взяли, — сказал он. — Дорогу перекрыли. Всё как планировали.
— Хорошо.
— Петров хорошо работал. На твоём месте, грубо говоря.
— Я видел, как он уходил на позицию.
— Видел кусок, — сказал Огурцов. — Потом — хорошо работал. Самостоятельно.
— Я знаю, что он умеет.
— Знаешь, — согласился Огурцов. — Но приятно слышать, да?
Я посмотрел на него.
— Приятно, — согласился я.
Он закурил. Выдохнул дым в сторону окна.
— Рудаков писал ещё один документ, — сказал он.
— Про что?
— Про деревню. Про тебя там. — Пауза. — И про ранение. Как командовал, пока несли.
— Он говорил.
— Говорил. Но ты не слышал, наверное — ты в тот момент не очень соображал.
— Соображал нормально, — сказал я.
— Не совсем нормально, — сказал Огурцов. — Ты мне дал три команды подряд, потом замолчал, потом снова три команды. Одна команда повторялась.
— Какая?
— «Петров прикрывает», — сказал Огурцов. — Три раза.
Я думал.
— Петров и правда прикрывал, — сказал я.
— Три раза не надо было повторять.
— Значит, не совсем нормально, — согласился я.
Огурцов докурил, бросил окурок за окно.
— Ларин.
— Да.
— Ты зуевские блокноты помнишь?
— Помню.
— Он там про Петрова написал — что недооценён?
— Написал.
— Я слышал краем тогда, — сказал Огурцов. — Правильно написал. — Пауза. — И про меня написал?
Я посмотрел на него.
— Написал, — сказал я. — Что надёжный. Что три засады и разведка — без официального упоминания. Что несправедливо.
Огурцов молчал.
— Он хороший был человек, — сказал он наконец. — Правильно смотрел.
— Правильно, — согласился я.
Огурцов встал.
— Три дня, говоришь?
— Три дня.
— Тогда увидимся, — сказал он. И ушёл.
На пятнадцатый день хирург осмотрел плечо.
— Хорошо заживает, — сказал он. — Ещё неделя.
— Три дня, — сказал я.
Он посмотрел на меня.