— Неделя.
— Пять дней.
— Молодёжь, — сказал он себе под нос. — Четыре дня. И чтоб без рывков.
— Без рывков, — согласился я.
Я выписался на шестнадцатый день.
Плечо болело при резких движениях, правая рука слушалась на восемьдесят процентов. Для стрелкового оружия — достаточно. Для работы ножом — пока нет.
Сержант из Вязьмы лежал с незажившей ногой — ещё недели три, говорили.
— Выходишь? — спросил он.
— Выхожу.
— Добром тебе, — сказал он.
— И тебе, — сказал я.
Я шёл к выходу и думал: ещё пятнадцать дней до начала декабрьского контрнаступления. Времени — в обрез. Но достаточно, чтобы вернуться и подготовиться.
Белый потолок с трещиной остался позади.
Впереди было то, что я умел делать.
От автора: большое спасибо за внимание к книге. Если вам понравилось, очень прошу добавить автора в друзья. Заранее большое спасибо!
Глава 25
Рудаков встретил меня у штаба.
Смотрел на плечо — на то, как держу руку. Я держал нормально, чуть осторожнее обычного.
— Восемьдесят процентов, — сказал я, прежде чем он спросил.
— Этого мало.
— Этого достаточно, — сказал я. — Для того, что сейчас нужно.
Он смотрел на меня.
— Что сейчас нужно?
— Разведка и засады, — сказал я. — Не рукопашная.
Он думал секунду.
— Хорошо, — сказал он. — Но если хирург говорит лечь — ты ляжешь.
— Хирург говорит не делать рывков.
— Ларин.
— Рудаков.
Он посмотрел на меня с тем выражением, которое означало: разговор окончен, ты выиграл, это меня не радует.
— Иди к людям, — сказал он. — Соскучились.
Огурцов не сказал ничего. Просто кивнул, как кивают при виде чего-то ожидаемого.
Петров пожал руку — левую, потому что правая ещё не вполне. Крепко.
— Товарищ лейтенант, — сказал он.
Я посмотрел на него.
— Ещё не лейтенант.
— Пока, — сказал Петров. — Скоро будет.
Это была не лесть — просто констатация. Петров за шесть месяцев научился говорить именно то, что думает, без обиняков. Я ценил это в нём особо.
Харченко поздоровался кивком — как всегда, без лишнего. Сидел и смазывал пулемёт. Это было нормально. Харченко разговаривал с пулемётом чаще, чем с людьми, и пулемёт от этого работал лучше.
Деревянко сказал:
— Хорошо, что вернулся. Рудаков без тебя нервничал.
— Рудаков не нервничает, — сказал я.
— Так все думают, — сказал Деревянко. — А я смотрю внимательно.
В тот же вечер меня вызвал капитан Воронов — не тот Воронов, который был начальником штаба у Рудакова, другой, командир отдельной роты прикрытия. Его я знал шапочно — видел несколько раз, говорили мало.
Этот Воронов был другого склада: спокойный, методичный, без показной жёсткости. Из тех командиров, которые делают дело тихо и не требуют, чтобы это замечали.
— Ларин, — сказал он. — Садись.
Я сел.
— Ты знаешь про Химки?
— Слышал, — сказал я.
— Немцы вышли к Химкам двадцать седьмого. Ближайшая точка к Москве за всю войну. Наши держат, но с трудом. — Он развернул карту. — Нас туда посылают. Завтра выдвигаемся.
— Задача?
— Прикрытие северного направления. Держать шоссе.
Я смотрел на карту. Химки — это не просто деревня у шоссе. Это символ. Если немцы закрепятся здесь — психологически это хуже любого тактического поражения.
— Понятно, — сказал я.
— У меня к тебе отдельная просьба, — сказал Воронов. — Разведка донесла: немцы поставили наблюдательный пункт на северной окраине. Оттуда корректируют артиллерию. Три дня назад накрыли наш штаб — случайно, повезло, что не было людей. Если оставить пункт — накроют снова, уже точнее.
— Снять?
— Снять, — сказал он. — Тихо. Без шума и без следов — чтобы не знали, куда перенести.
— Сколько там?
— По данным — трое, может четверо.
Я думал секунду.
— Когда?
— Послезавтра ночью. Завтра выдвигаемся, устраиваемся, на следующую ночь — работаете.
— Хорошо.
Воронов посмотрел на моё плечо.
— Сможешь?
— Смогу, — сказал я.
— Плечо?
— Мне нужна левая рука и голова, — сказал я. — Оба в порядке.
Он думал секунду. Потом кивнул.
— Людей бери кого хочешь. Не больше трёх.
— Двое хватит, — сказал я. — Петров.
— Петров — хорошо, — сказал Воронов. — Я слышал про него.
— Слышали от кого?
— От Рудакова. — Пауза. — И из документов Зуева. Там про него написано хорошо.
Я посмотрел на него.
— Вы читали блокноты Зуева?