— Ещё один, — согласился он. — Их много не бывает.
Через три дня после Химок — минные поля.
Не мои инициатива — предложение пришло от самого Воронова. Он слышал что-то про мою схему минирования, которую я применял ещё под Ярцево: не равномерно, а в точках замедления. Спросил подробнее.
Я объяснил.
— Стандартная схема — мины через равные промежутки, — сказал я. — Это предсказуемо. Если нашли одну — знают шаг, находят остальные, проходят. Моя схема — мины в точках, где машина вынуждена замедлиться или сузить курс. Повороты, спуски с уклоном, места, где обочина мягкая и машина прижимается к центру. Там мина срабатывает гарантированно, потому что водитель не думает о ней — думает о манёвре.
Воронов слушал.
— Работало?
— Работало, — сказал я. — Под Слонимом — семь машин. Под Ярцево — несколько колонн.
— Кто разрабатывал схему?
— Я.
— По наставлению?
— По логике, — сказал я.
Он думал.
— Инженер Басов будет сопротивляться, — сказал Воронов. — Он человек устава.
— Знаю, — сказал я. — Разрешите попробовать на одном участке. Результат будет говорить сам.
— Один участок, — согласился Воронов. — Но Басов должен присутствовать при установке.
— Пусть присутствует.
Басов присутствовал.
Он был немолодой, основательный, с видом человека, который двадцать лет делал всё по уставу и не собирается менять привычку.
— Это нестандартно, — сказал он, наблюдая, как я выбираю точки.
— Именно, — согласился я.
— Устав предписывает равномерное расположение.
— Устав написан для стандартных условий, — сказал я. — Стандартные условия — это когда у вас есть время и люди выставить полноценное поле. Сейчас — другое.
— Если найдут одну, логика нестандартного расположения непредсказуема, — сказал Басов.
— Именно, — повторил я.
Он думал.
— Рискованно.
— Всё рискованно, — сказал я. — Вопрос в том, какой риск меньше.
Он ещё думал. Потом пожал плечами — не согласился, но принял.
Мы поставили восемь мин на одном километре участка дороги. Я выбирал точки сам, Басов наблюдал и молчал.
На следующее утро Воронов пришёл ко мне.
— Семь машин, — сказал он.
— Семь?
— Семь, — подтвердил он. — Колонна вошла в наш участок, головная машина на повороте, потом четвёртая на спуске, потом ещё. Колонна заблокирована, остальные не прошли. Немцы вызвали сапёров — искали два часа, нашли только пять мин.
— Три не нашли.
— Три не нашли, — согласился Воронов. — Басов стоял рядом и молчал. Потом сказал: перепишу в наставление.
— Это лестно, — сказал я.
— Это правильно, — поправил Воронов.
Письмо пришло вечером того же дня.
Не от Капустина — от неизвестного майора, штамп штаба армии.
Я вскрыл.
«Ларин С. И. Ваши материалы, переданные через командование батальона, рассмотрены. Тактические решения по разведке и минированию переданы для изучения в соответствующие отделы. Продолжайте.»
Подпись — неразборчивая, имя не прочесть. Только звание: майор.
Я перечитал дважды.
«Ваши материалы рассмотрены.»
Это значило: кто-то читал. Не просто получил и отложил — именно рассмотрел. И написал ответ — пусть короткий, пусть безликий, но написал. Это был не рефлекс канцелярии, это был ответ.
«Переды для изучения.»
Схема минирования пошла куда-то дальше. Не просто осела в батальонном журнале — пошла в отдел. Будет изучаться.
«Продолжайте.»
Я смотрел на это слово.
Евстигнеев сказал: «Присматриваем». Майор из штаба армии написал: «Продолжайте». Разные слова — одна мысль. Кто-то видит, кто-то следит, кто-то одобряет.
Машина работала.
Я убрал письмо в нагрудный карман — рядом с запиской Капустина «Жив. Расскажу потом».
Петров нашёл меня вечером — сидел у стены, смотрел на письмо.
— Важное? — спросил он.
— Нужное, — сказал я.
— От кого?
— Из штаба армии.
Петров помолчал.
— Ларин.
— Да.
— Вы становитесь важным человеком.
Я посмотрел на него.
— С чего ты взял?
— Документы идут наверх, — сказал он. — Рудаков говорил. Коршунов приходил. Теперь штаб армии пишет. — Он смотрел на меня спокойно. — Это не случайность.
— Не случайность, — согласился я.
— Это хорошо?
Я думал секунду.
— Это значит — больше ответственности, — сказал я. — Больше задач. Больше людей, которые смотрят и ждут.
— Вы справитесь, — сказал Петров. Просто так, без сомнения.
— Петров, — сказал я.