— Да?
— Ты изменился.
— Знаю, — сказал он.
— В хорошую сторону.
Он думал секунду.
— Вы помните, что говорили — первые три боя?
— Помню.
— Уже не три, — сказал он. — Много больше.
— Много больше, — согласился я.
— Значит, научился?
— Начал учиться по-настоящему, — поправил я. — Это разные вещи.
— Разные, — согласился он. — Но всё равно хорошо.
Он встал, ушёл.
Я сидел у стены, держал письмо из штаба армии. За окном была ноябрьская темнота, мороз, где-то далеко стреляли — глухо, нечасто. Фронт стабилизировался.
Ненадолго.
В декабре начнётся контрнаступление. Я знал это и ждал. Ждал как человек, который знает, что поезд придёт, — не потому что видит его, а потому что знает расписание.
Расписание здесь было только у меня.
Я убрал письмо к записке Капустина.
Спать.
Глава 26
Снайпер начал работать в первых числах декабря.
Первый выстрел — вечером третьего. Лейтенант Савин выходил из блиндажа, говорил с бойцом на пороге. Пуля вошла в основание шеи. Савин упал сразу — не было ни крика, ни последних слов. Просто был человек, и не стало.
Второй выстрел — утром четвёртого. Капитан Нечаев шёл по траншее, привстал над бруствером на секунду — посмотреть. Этой секунды хватило.
Третий — вечером четвёртого. Рядовой вышел за угол блиндажа по нужде.
Три выстрела. Три убитых. Три разных времени суток, три разных места.
Хороший снайпер.
Рудаков вызвал меня на пятый день — после четвёртого выстрела. Подполковник артиллерии, который приехал на совещание, вышел из штабного блиндажа и шагнул в сторону. Пуля прошла навылет через руку. Выжил — но рука не работала.
— Четвёртый за два дня, — сказал Рудаков. — Люди боятся выходить из укрытий. Это начинает влиять.
— Знаю, — сказал я. — Я уже думал об этом.
— И?
— Двое суток, — сказал я. — Дайте мне двое суток.
— Что будешь делать?
— Наблюдать.
— Наблюдать.
— Да.
Рудаков смотрел на меня.
— Один?
— Один, — сказал я. — С напарником медленнее и шумнее.
— Плечо?
— Плечо в порядке, — сказал я. Почти правда — восемьдесят пять процентов к тому моменту. — Мне нужны глаза и голова. Оба работают.
Он думал секунду.
— Двое суток, — сказал он. — Потом скажешь, что нашёл.
— Потом скажу что нашёл, — согласился я.
Встал.
— Ларин.
— Да.
— Не геройствуй.
— Наблюдаю, — сказал я. — Это не геройство.
Первый день я потратил на изучение мест.
Все четыре выстрела. Я ходил туда, где падали убитые, и смотрел — долго, методично. Откуда мог прийти выстрел, по какому углу, с какой дистанции. Это давало сектор — грубо, но достаточно для начала.
Первый выстрел — лейтенант Савин у входа в блиндаж. Угол падения тела говорил: выстрел с северо-запада, дистанция примерно четыреста-пятьсот метров.
Второй — Нечаев в траншее. Пуля прошла горизонтально, чуть снизу вверх. Это значит: позиция ниже траншеи, западнее, метров триста-триста пятьдесят.
Третий — рядовой за блиндажом. Сложнее: место закрытое, снайпер должен был иметь очень узкий угол обзора. Это высокая позиция — дерево или крыша.
Четвёртый — подполковник у штаба. Рука, навылет, выстрел сбоку. Восточнее, дистанция небольшая — метров двести, может меньше.
Четыре выстрела, четыре разных направления.
Снайпер менял позиции — как тот, которого я снял осенью. Логика та же: три-четыре точки, не работать с одной больше двух выстрелов, уходить до поиска.
Я рисовал на клочке бумаги — не карту, схему углов. Каждый выстрел — линия, линия уходит в сторону предполагаемой позиции. Пересечений нет — позиции не пересекаются. Значит, не один куст, несколько.
Я смотрел на схему.
Четыре позиции. Какая следующая?
Логика снайпера: он выбирает позиции не случайно. Он знает наш лагерь. Он смотрел на него заранее — изучал, выбирал сектора. Значит, у него есть система. Какая система?
Я думал.
Первый выстрел — вечер, офицер высокого звания. Второй — утро, офицер. Третий — вечер, рядовой — может, случайная цель, может, прикрытие: покажи, что стреляешь по всем, чтобы не вычислили по целям. Четвёртый — визитёр, неожиданная цель — значит, наблюдал в момент приезда.
Он продолжает наблюдение.
Это значит: у него есть дневная позиция — откуда смотрит в бинокль. Она отдельная от ночных.
Я провёл ещё три часа, глядя на лагерь с разных точек. Где можно лежать незамеченным весь день и видеть наши передвижения? Северный холм — возможно, но открытый. Разбитая мельница на западе — хорошо, стены, дыры в кладке, можно лежать. Лесная опушка на севере — можно, но только в первой половине дня, потом солнце бьёт в глаза.