Мельница. Я поставил там маленькую метку на схеме.
Второй день — ждал.
С рассвета лежал в кустах метрах в двухстах от мельницы. Мороз минус восемнадцать. Это не самые жестокие морозы, которые мне предстояли — я знал это. Но достаточно жестокие для неподвижного лежания.
Я не двигался.
Мысли — спокойные, рабочие. Не про холод — про задачу. Это старое правило: когда тело занято чем-то неприятным, голова должна быть занята чем-то полезным. Тогда тело становится фоном.
В половине одиннадцатого увидел движение.
В одном из проломов в стене мельницы — тень. Неровная, маленькая, едва различимая. Потом — дальше вдоль стены — ещё раз. Человек двигался внутри, от одного пролома к другому.
Наблюдает.
Я лежал и смотрел. Он работал профессионально — не высовывался полностью, использовал тень, менял точки. Я видел его совсем немного: кусок рукава, однажды — край каски.
Он наблюдал за лагерем.
Позиции для стрельбы — где-то ещё. Но дневная наблюдательная точка — здесь.
Я запомнил и ушёл.
Третью ночь я работал.
Вышел в полночь. Mauser за спиной, нож на поясе — правая рука уже давала восемьдесят пять процентов, для ножа достаточно. Пистолет на левом бедре — на крайний случай.
Мельница молчала. Я подходил с востока — там стена целая, без проломов, он не смотрит туда.
Пятнадцать минут на последние сто метров.
Нашёл пролом в восточной стене — маленький, для человека пролезть можно боком. Внутри темно, запах старого зерна и мороза.
Я стоял и слушал.
Дыхание — ровное, слабое. Он спал.
Снайпер лежал в дальнем углу, у западной стены. Накрылся плащ-палаткой, под голову — рюкзак. Рядом — винтовка, он положил её вдоль тела, под плащ-палатку. Умный: оружие не мёрзнет, не отсыреет.
Я подошёл медленно. Семь шагов, каждый — десять секунд.
Он почувствовал на шестом шаге — профессионал, спинной мозг сработал раньше, чем успел проснуться. Начал поворачиваться.
Я не дал ему закончить поворот.
Четыре секунды.
Потом тишина — только мороз и ветер в проломах стены.
Я осмотрел позицию. Винтовка — Mauser 98k с оптикой, такая же, как у того, осеннего. Запасные магазины. Немецкий паёк. Маленький блокнот — я взял его, посмотрел при свете небольшого фонарика: записи, цифры, схема нашего лагеря от руки. Хорошая схема. Точная.
Документы: рядовой первого класса, двадцать четыре года, из Берлина.
Из Берлина.
Я убрал документы, взял винтовку и вышел.
Рудаков ждал утром.
— Нашёл, — сказал я.
— Живой?
— Нет.
Он смотрел на Mauser 98k у меня в руках.
— Это его?
— Его.
— Это второй у тебя.
— Второй, — согласился я. Первый я снял у снайпера осенью, под Ярцево.
Рудаков взял винтовку, осмотрел. Потом вернул.
— Твоя.
— Мне хватит одной, — сказал я. — Оптика хорошая — пусть в арсенал, кому-нибудь пригодится.
— Оставь себе, — сказал Рудаков. — Тебе нужнее.
Я взял. Две снайперские винтовки с немецкой оптикой — это было уже маленькое личное снаряжение, которое появилось само собой за полгода войны.
— Рудаков, — сказал я.
— Да.
— Там в мельнице была схема нашего лагеря. Точная. Он знал расположение блиндажей.
— Откуда знал?
— Или долго наблюдал, или кто-то рассказал, — сказал я. — Второе маловероятно. Скорее всего — наблюдал несколько дней до начала работы.
— Ты это проверял?
— Нет следов больше одного человека, — сказал я. — Действовал один.
— Хорошо, — сказал Рудаков. Помолчал. — Орден Красной Звезды. Я уже написал представление — ещё после той деревни под Химками. Теперь — второй повод.
— Один орден на два повода, — сказал я.
— Один орден, — согласился Рудаков. — Но повод хороший.
Медаль пришла через пять дней.
«За отвагу» — задним числом, за Смоленск. Я не знал, что представление было ещё летом: Рудаков говорил, что Капустин написал, но я не думал, что дойдёт так быстро через всю канцелярскую цепочку. Дошло.
Воронов собрал роту перед строем. Восемьдесят три человека в шеренгах — мороз, пар изо ртов, серое утро.
Читал приказ коротко, без театра.
— За проявленные храбрость и умелые действия в боях за Смоленск в июле-августе сорок первого года — медаль «За отвагу».
Шагнул ко мне. Прикрепил сам — пальцы в перчатках, но ловко, привычно.
— Носи, — сказал он тихо.