— Ларин. У брода — ты того немца убил?
— Нет.
— А что сделал?
— Спать уложил, — сказал я. — Он проснётся.
Огурцов помолчал.
— Жалко, что ли, было?
— Не жалко. Просто незачем. Он нам не мешал.
— Они нам все мешают.
— Мешают те, кто стреляет в тебя, — сказал я. — Тот спал. Пусть спит. Нам важнее было не шуметь.
Огурцов шёл рядом, думал.
— Вы с ним как — руками?
— Руками.
— Вас чему там учили, в Воронеже?
— Я же говорю, — сказал я терпеливо. — Дед охотник.
Огурцов хмыкнул. Не поверил — и правильно. Но дальше не спрашивал.
К вечеру мы прошли ещё километров двадцать.
Ноги гудели у всех — у меня тоже. Молодое тело выносливее, но не бесконечно. Несколько человек шли прихрамывая — мозоли, я предупреждал. Капустин поднял руку у большого ельника, разрешил привал.
Я сел на корень, вытянул ноги. Снял ботинок, осмотрел ногу — пока чисто. Намотал портянку поплотнее.
Петров Коля сел рядом — на расстоянии, но рядом.
— Ларин, — сказал он. — А мы дойдём?
Я посмотрел на него.
— До чего?
— До наших.
Я думал секунду. Можно было сказать: конечно дойдём, не переживай. Можно было сказать: не знаю. Оба ответа были бы неточными.
— Я дойду, — сказал я. — Постараюсь, чтобы ты тоже.
Он смотрел на меня. Потом кивнул — медленно, серьёзно.
— Ладно, — сказал он. — Договорились.
Где-то на западе снова гремело. Дальше, чем утром — фронт уходил, а значит, мы отставали. Надо было торопиться.
Я лёг на спину и смотрел в вечернее небо сквозь еловые ветки. В промежутках между ветками — первые звёзды. Тихо. Птицы угомонились.
Я думал о том, что за день мы прошли около тридцати километров. Что у нас появился немецкий автомат, пистолет и карта. Что никто из роты не погиб и не ранен. Что Капустин слышит аргументы и принимает решения быстро.
Неплохое начало.
Завтра будет хуже — это я знал точно. Немцы продвигались быстро, через два-три дня вся эта территория станет глубоким тылом. Мы будем двигаться по оккупированной земле, не зная, где свои.
Ничего. Я двигался по чужой земле и раньше.
Петров уже спал — свернулся клубком, подложил руку под голову. Молодость: лёг и уснул, как выключился. Я смотрел на него и думал — первые три боя. Если выживет.
Выживет, решил я. Постараюсь.
Закрыл глаза.
От автора: Огромное спасибо, что обратили внимание на мою книгу. Буду счастлив, если вы добавите меня в друзья. Заранее большое спасибо!
Глава 4
Капустин брился каждое утро.
Я заметил это на второй день — мы стояли на привале у ручья, люди пили, наполняли фляги, кто-то стирал портянки. Капустин достал из планшета маленькое зеркальце, прислонил его к стволу берёзы, намылил щёки из маленького кожаного мешочка и начал скрести лицо опасной бритвой. Методично, без спешки, как будто стоял у умывальника в казарме, а не в белорусском лесу на третий день войны.
Я смотрел на него и думал: вот человек, у которого внутри есть стержень. Не показной, не для публики — Капустин брился не на виду, я увидел случайно. Просто привычка, которая держала его в вертикальном положении, когда всё вокруг рассыпалось.
Хороший знак. Третий по счёту.
Мы шли уже второй день. Первую ночь провели в ельнике — спали по очереди, я и Капустин держали первую вахту. Он не предлагал, я не напрашивался — просто в какой-то момент мы оба оказались у края лагеря и сидели молча, слушали темноту. Это был хороший тип молчания — рабочий, без напряжения.
Потом он сказал:
— Расскажи про себя, Ларин.
Я ждал этого. Готовился.
— Воронежская область, Рамонский район. Деревня Прилепы. Отец — тракторист, мать — доярка. Братьев нет, сестра есть, младшая. Школу закончил в тридцать восьмом, работал на заводе — литейный цех. Призван в апреле этого года.
Всё это было в документах. Я просто пересказал документы — и добавил одну деталь, которую придумал сам: литейный цех. Объясняет физическую силу и объясняет мозоли.
— Дед-охотник, — сказал Капустин без выражения.
— И дед тоже, — согласился я. — Он меня с восьми лет в лес водил. Следы читать, ориентироваться. Зверя брать.
— Какого зверя?
— Кабан в основном. Один раз лося.
— Лося с какого расстояния?
— Метров с семидесяти.
— Из чего?
— Из отцовского ружья. Тулка, шестнадцатый калибр.
Капустин молчал. Я чувствовал, что он проверяет — не детектором лжи, а чем-то более тонким. Тем чутьём, которое появляется у командира после нескольких лет службы: ощущение, когда человек говорит правду, а когда складывает слова в правильном порядке, но за ними пусто.