— Что сказал?
— Что наверх, — сказал я. — И что посмотрим.
Рудаков кивнул.
— Значит, посмотрим, — сказал он.
Мы вошли в блиндаж. Снаружи мороз, декабрьская ночь, фронт двигался на запад — немцы отходили, наши шли.
Где-то там, в штабах, Алтунин напишет что-то про Ларина С. И. И оно пойдёт ещё выше. Я не знал куда — знал только, что идёт.
Работы хватало и без этого знания.
Глава 28
Приказ зачитали двадцать четвёртого декабря.
Воронов читал — ровным голосом, без интонаций, как читают официальные документы люди, которые давно разучились удивляться им:
— «За проявленные личную храбрость, тактическую грамотность и успешное командование в боях в период с июня по декабрь тысяча девятьсот сорок первого года, в том числе за организацию засады у Клина с уничтожением до пятидесяти единиц живой силы противника и успешным удержанием позиции в течение восьмидесяти минут против превосходящих сил — младшего сержанта Ларина Сергея Ивановича представить к воинскому званию лейтенант и ордену Красной Звезды.»
Он опустил бумагу.
— Лейтенант — внеочередное, — добавил он. — Минуя сержанта. Второй орден — тоже Красной Звезды.
Рота стояла в строю — восемьдесят семь человек, мороз двадцать градусов, пар изо ртов. Стояли ровно.
Тишина.
Потом кто-то в третьей шеренге хлопнул — один раз. Потом ещё. Потом — несколько человек одновременно, негромко, сдержанно. По-военному. Не аплодисменты — просто признание.
Воронов шагнул ко мне. Достал из кармана шинели небольшую коробочку — орден, завёрнутый в бумагу, — и конверт.
— Удостоверение к ордену, — сказал он. — Погоны лейтенанта получишь у старшины. — Пауза. — Поздравляю.
Он пожал руку — крепко, коротко.
— Встать в строй, лейтенант, — сказал он.
Я встал.
После построения Петров подошёл первым.
— Товарищ лейтенант, — сказал он.
Первый раз это слово. Он сказал его без паузы, без торжественности — просто как обращение. Но я слышал, что за ним стоит: шесть с половиной месяцев. Теплушка у Бреста, Огурцов и его корова, первый бой, пуща, засады, Зуев, Вязьма, Химки, Клин.
— Петров, — сказал я.
— Да, товарищ лейтенант?
— Ты хорошо работал у Клина, — сказал я. — Самостоятельно.
— Учился, — сказал он.
— Научился.
Он думал секунду.
— Это вы, — сказал он.
— Нет, — сказал я. — Ты сам.
— Вы показывали.
— Показывал, — согласился я. — Но делал — ты.
Он принял это — не быстро, с достоинством, как принимают то, что заработано.
— Спасибо, товарищ лейтенант, — сказал он.
— Не за что, — сказал я. — Иди.
Он ушёл.
Огурцов подошёл позже — не сразу после построения, через час. Нашёл меня у печки в блиндаже — я сидел, смотрел на орден. Просто смотрел, не думал особо.
Огурцов сел рядом. Молча достал кисет.
— Будешь?
— Буду.
Мы закурили. Это было правильно — не разговор сразу, а сначала курение. Так всегда бывало с Огурцовым: сначала молчание, потом слова. Никогда — наоборот.
— Лейтенант, — сказал он наконец.
— Лейтенант, — согласился я.
— Это хорошо.
— Это звание.
— Хорошее звание.
— Хорошее, — согласился я.
Он курил молча ещё минуту.
— Ты думал, что так выйдет?
— Нет, — сказал я.
— Я тоже нет, — сказал он. — Но оно правильно. — Пауза. — Давно должно было.
— Не давно, — сказал я. — Вовремя.
— По-твоему — вовремя. По-моему — давно.
Я посмотрел на него.
— Семён. Ты получил свою медаль?
— Рудаков написал, — сказал он. — Ещё не пришла. — Пауза. — Зуев ещё написал. Из блокнотов.
— Придёт.
— Придёт, — согласился он. — Не главное.
— Главное?
Он думал.
— Главное — что мы дошли до декабря, — сказал он. — Июнь помнишь?
— Помню.
— Тогда казалось — не дойдём.
— Мне не казалось.
— Знаю, — сказал Огурцов. — Тебе не казалось. Ты знал, что дойдём. Поэтому мы и дошли.
Я смотрел на него.
— Не только поэтому.
— В том числе поэтому, — сказал он. — Это важная часть.
Докурил, встал. Потянулся.
— Лейтенант, — сказал он ещё раз. Просто так, без повода. Как будто проверял, как звучит.
— Ефрейтор Огурцов, — сказал я.
Он хмыкнул.
— Это не смешно.
— Не смешно, — согласился я. — Просто ефрейтор за шесть месяцев в немецком тылу — это неправильно.
— Медаль придёт, — сказал он. — Буду ждать.
— Рудаков напишет хорошо.