— Уф! — вздохнул Пит, вытирая тыльной стороной руки пену с губ. Потом большим и указательным пальцами он снял пену, оставшуюся на кончике его носа, и ожесточенно смахнул ее на цементный пол. — Уф! — еще раз вздохнул он. — А ты помнишь, Милт, старый театр Биджоу на Коконат Гроув? — спросил он печальным голосом с высоты своих двадцати двух лет службы в армии. — Интересно, там ли он все еще или нет?
— Конечно помню, — ответил Уорден, качаясь на своем стуле. — Театр «Красная Собака» на улице Бальбоа. Его, наверное, уже закрыли, потому что этот район стал теперь респектабельным. А если не закрыли, то скоро закроют.
— Да, да, — печально согласился Пит. — Наврлэнс никогда уж не был таким. Они даже снесли старый рынок и построили на его месте новый, отвечающий требованиям санитарии. Ты знаешь об этом, Милт?
— Конечно, — безразлично ответил Уорден. Пересказ старых, сто раз рассказанных историй уже начинал надоедать ему. Он взял с чурбана еще одну банку пива.
— Да, было время! — нараспев сказал Пит, мечтательно посматривая на потолок. — Колон. Бальбоа. Панама-Сити. Коконат Гроув. Старый театр Биджоу, и в нем боевик, хроника, карикатуры, аттракционы. У меня есть коллекция самых интересных фотографий, которые я раздобыл и Гроуве. Теперь таких не найдешь, Милт.
— Если ты когда-нибудь попадешься со своей коллекцией фотографий, — заметил Уорден насмешливо, — то можешь тоже попрощаться с ребятами… За порнографические фотографии дают пять лет и увольняют со службы по дисциплинарным мотивам, Пит. Тебе это было бы очень обидно, — продолжал он, — еще семь лет службы, и ты будешь получать денежки по старости.
— Однажды я повел девочку в Биджоу, — мечтательно вспомнил Пит. — Представляешь себе? Но тогда я был совсем молодой еще, заводился с полуоборота…
— Сколько ты выпил пива, Пит?
— Четыре пока. А что?
— Ну, ну, — нетерпеливо сказал Уорден, — давай рассказывай дальше.
— А я уже рассказал все.
— А последний раз ты рассказывал об этом совсем по-другому, — усмехнулся Уорден.
— Да? — удивился Пит. — Значит, тогда я был в другом настроении.
— Ах вот в чем дело! — сказал Уорден. — Эй! Старый Чой! — позвал он громко. — Папа-сан, плинеси исё пива солдатам, бистло, бистло, если не хоцис остаться без болоды.
Старый Чой слез с табурета и, улыбаясь, зашаркал к холодильнику.
— Что ты все время пристаешь к этой старой развалине? — спросил Пит. — Почему ты не даешь ему спокойно умереть?
— Я вовсе не пристаю к нему. У нас с ним полное взаимопонимание. Верно ведь, Чой?
— Твоя платить типель, — сказал Чой, широко улыбаясь и ставя банки на чурбан. — Твоя платить, Уолден.
Уорден достал из бумажника еще одну банкноту и протянул старику.
— Он хозяин ресторана, а управляет им фактически его старший сын, получает деньги от посетителей, выдает немного отцу на расходы и говорит ему, что нужно делать. А я старшина роты, и мне каждый говорит, как нужно управлять ротой. Они говорят мне, кого надо выдвинуть и назначить, кого уволить или разжаловать и как это сделать. Мы с Чоем прекрасно понимаем друг друга.
— Да, все командуют тобой, — согласился Пит.
— Конечно. Даже Маззиоли указывает мне, какой порядок должен быть в канцелярии роты, — с горечью в голосе сказал Уорден. — Ну ладно, пора идти отсюда. Сколько сейчас времени?
— Восемь часов. А куда ты торопишься?
— Ну вот еще! Если мы посидим здесь подольше, то ты, пожалуй, начнешь плакать с этого чертова пива.
— Ты меня не понял, — заметил Пит, снова впадая и мечтательное настроение. — Все, что я видел, все, что я когда-то делал… Все это кануло в прошлое. Ничего уже не будет…
— Конечно, конечно, — рассеянно согласился с ним Уорден. — Ты верно говоришь. Ну, пойдем. Ради бога, пойдем. Надоело мне все это, и твои жалобы тоже надоели.
— Да брось ты, Милт! Куда мы пойдем? — спросил Пит.
— Пойдем в общий зал, — ответил Уорден. — Он вышел из кухни первым и направился к фасаду ресторанчика окружным путем, так, чтобы никто но видел, что они вышли из кухни, потому что находиться на кухне посетителям не полагалось.
За столиком в уголке общего дымного зала сидел один Чоут. Уорден и Пит подсели к нему, заказав себе пива. Вскоре к ним присоединился старшина одиннадцатой роты, который только что кончил играть в покер в притончике О’Хейера. Теперь за этим столиком собрались четверо старых служак. За остальными столиками сидели молодые солдаты. В отличие от шумно спорящей и развязно горланящей непристойные песенки молодежи, четверо старослужащих сидели степенно, с чувством собственного достоинства, вспоминая свою службу в армии в старое доброе время.