— Будьте как дома, друзья, — сказал Хэл, открыв входную дверь и проведя их в небольшую прихожую. — Я пойду разденусь. Вы, если хотите, можете тоже раздеться.
— Правда неплохой домик? — спросил Маггио, обращаясь к Прю. — Ты бы не против иметь такой домик здесь, а? Как, Прю? Ты вообрази себе, что живешь в таком домике, а? Неплохо, черт возьми!
Оба они стояли у входа в прихожую и с интересом осматривали все вокруг себя. В доме, по-видимому, поддерживалась идеальная чистота и порядок.
— Нет, не могу, — задумчиво сказал Прю. — Не могу вообразить себе этого.
— Знаешь, почему я хожу сюда, Прю, — сказал Маггио. — Отчасти потому, что в этих проклятых бетонных казармах можно совсем забыть, что в мире существуют такие хорошие и уютные уголки.
Томми провел их в гостиную и уселся в одно из больших светло-желтых, обитых кожей кресел.
— Я сейчас вернусь, только сбегаю в туалет, и мы выпьем, — бросил Маггио.
Прю видел, как Анджелло юркнул в ту же дверь, за которой исчез Хэл. За дверью была небольшая комната, налево от нее ванная, а в конце — вход в спальню. Прю осматривал гостиную.
Недалеко от входа, с левой стороны, располагалась несколько возвышенная площадка, огороженная металлическими хромированными поручнями. На площадке стоял небольшой обеденный столик. Дверь с другой стороны площадки вела в кухню. В противоположной стороне комнаты была большая, застекленная от пола до потолка полукруглая ниша. Шторы на окнах были наполовину приподняты. В середине ниши, у стены, стояла радиола с двумя шкафчиками по бокам для храпения пластинок. У стены справа — большой книжный шкаф с тесными рядами книг на полках. Рядом с ним — хороший письменный стол. Прю обошел вокруг всей комнаты, всматриваясь в каждый предмет и усиленно пытаясь придумать, о чем бы заговорить с Томми.
— У вас есть что-нибудь опубликованное? — спросил он наконец.
— Конечно, — чопорно ответил Томми. — Несколько недель назад опубликован мой рассказ в «Коллиерсе».
— А что это за рассказ? — поинтересовался Прю, рассматривая пластинки. Он заметил, что здесь были главным образом записи классической музыки.
— Любовная история, — ответил Томми.
Прю посмотрел на пего. Томми хихикнул.
— Это история о талантливой юной актрисе и богатом молодом режиссере с Бродвея. Он женился на ней и сделал ее звездой.
— Я не люблю такие рассказы, — сказал Прю, продолжая рассматривать пластинки.
— Я тоже не люблю, — снова хихикнул Томми.
— Тогда зачем же писать их? — спросил Прю.
— Потому что народ любит читать их и платит за них деньги.
— Но ведь эти рассказы не имеют ничего общего с действительностью, — сказал Прю. — В жизни такого не бывает.
— Конечно, не бывает, — согласился Томми. — Но именно поэтому народ и любит их. Народу надо давать то, что он хочет.
— А я не очень верю, что народ хочет читать такие истории.
— А кто ты такой, чтобы судить об этом? — рассмеялся Томми. — Ты что, социолог?
— Нет. Я такой же, как большинство людей. Я, конечно, плохо знаю литературу, но читать такие истории не люблю.
— Их любят но мужчины, а женщины, — сказал Томми.
— Не знаю, — сказал Прю. — Я не уверен в этом.
— Ох уж эти высоконравственные женщины с их взглядами па мораль, — сказал Томми. — Если они не изменят своих привычек, то в один прекрасный день окажутся вовсе без мужчин.
— А-а, понимаю, — нараспев произнес Прю. — Ты хочешь сказать, что своим поведением они добьются того, что все мужчины станут гомосексуалистами.
Прю подошел к письменному столу.
— О чем разговор? — спросил появившийся в комнате Маггио.
Он подошел к Прю, все еще стоявшему у письменного стола. Вслед за Маггио в комнату вошел Хэл.
— Мы говорим о том, почему мужчины становятся гомосексуалистами, — сказал Прю.
— Да? — произнес Хэл со слащавой улыбкой. — А вы знаете, некоторые люди рождаются такими.
Прю покачал головой.
— Слишком много уродливого и ненормального в жизни мне пришлось видеть, начиная от Таймс-сквер в Нью-Йорке и кончая Сан-Франциско, чтобы поверить в то, что это врожденное.
— Уж больно ты стараешься показать, что прошел через огонь и воду, — сказал Хэл раздраженно. — Ты не понимаешь, что быть человеком третьего пола, вот как мы, — это, может быть, трагедия. И эта трагедия достойна уважения.
— Какая же это трагедия и какое может быть уважение, когда у вас отношения основаны па обмане и надувательстве?!
Хэл приподнял брови и уставился на Прю.
— Знаешь, — обратился он к Анджелло, — твой друг просто раздражает меня.