Тем не менее Прю больше нравились субботы, когда он приходил в домик один, пользовался своим ключом и чувствовал себя как дома. Когда Альма возвращалась по субботам домой, Прю обычно уже спал на большой двухспальной кровати в ее комнате. Она тормошила его до тех пор, пока он не просыпался, тащила в столовую, готовила коктейль, и только после этого они ложились в постель вдвоем. Впрочем, иногда она, не поднимая его с постели, ложилась рядом, ласкала его, говорила ему о своей любви, о том, как он ей дорог, как она не может жить без него, как он ей безумно нужен… а он ничего этого не знает.
Да, но ведь и Альма нужна была ему безумно. И она этого не знала.
Но ему она нужна была, пожалуй, менее безумно. Для него было бы нетрудно и отказаться от нее. В действительности он не так уж остро нуждался в ней, не как она в нем, после работы у миссис Кайпфер.
Да, но дело в том, что Альма считала, что он нуждается в ней больше, чем она в нем. Если бы у него не было этого убежища, думала она, обработка, которой его подвергают в роте, давно сломила бы его.
Они редко выясняли отношения. Прюитту было ясно одно: ему следовало быть очень осторожным и не допускать ошибок. Почти каждый день, который он проводил с Альмой, бывала не одна возможность допустить ошибку. Однако он не допускал их. Не допускал до тех пор, пока они не совершили совместной прогулки в город и не появились вместе в обществе.
Это была не его идея. Ему вовсе не хотелось никуда выходить. Он вел себя как настоящий домосед. Пойти куда-нибудь вместе захотелось ей. Она сказала, что хочет «показать его». Перед тем как выйти из дому, она сунула ему две двадцатидолларовые ассигнации, и они направились к «Ло-Йе-чею». Прю никогда не был в этом ресторане. Они потратили там все сорок долларов. И, надо сказать, не напрасно. Было очень весело и мило. Альма очень хорошо танцевала. Даже слишком хорошо для Прю. Она сказала, что подучит его дома.
Только на обратном пути, когда они, потратив сорок долларов, ехали домой в такси, Прю вдруг подумал о том, что ведь он теперь стопроцентный сутенер. Мысль об этом настолько ошеломила его, что он почувствовал боль в животе. Поразмыслив, Прю решил, что сам он не изменился, он остался таким же, каким был раньше. Значит, это положение, положение сутенера, для него естественно? Ему стало стыдно. Он действительно не чувствовал в себе никакой перемены, а ведь он должен был бы ее почувствовать.
Когда они возвратились домой, то, не снимая с себя вечерних костюмов (Альма как-то обмерила Прю и купила ему выходной костюм), вышли на террасу подышать свежим ночным воздухом. Стоя па террасе, они смотрели вниз, на мерцавшие цепочки белых огней на улицах города, на красные, синие, зеленые и желтые неоновые рекламы в районе «Уайкики», откуда они только что приехали. И тут, на террасе, после небольшой паузы и молчаливого размышления, Прю во второй раз попросил Альму выйти за него замуж. Возможно, он думал в этот момент, что положение мужа позволит ему быть менее похожим на сутенера.
И ведь произошло это опять на той же террасе. Вероятно, терраса и вид с нее каким-то образом действовали на Прю. Когда он просил Альму выйти за него замуж, он понимал, что идет на риск, и тем не менее решил не считаться с этим. Какой-то слабый голос в глубине сознания подсказывал ему, что если говорить об этом не часто, то можно кое-что и выиграть, ничем при этом не рискуя.
На этот раз Прю рассказал ей все о тех, кто жил в гарнизоне постоянно, о жизни женатых сержантов. Он сказал ей о том, что придется подождать год, прежде чем ему удастся перевестись в Штаты. Они могли бы хорошо прожить на часть ее сбережений, пока он заслужит первые три звания, на что — если он действительно постарается — потребуется не так уж много времени. Прю заявил, что не придает никакого значения тому, что она поддерживает его материально, и тому, что зарабатывает деньги проституцией. Он говорил об этом, и ему даже нравилось, что у него такие широкие взгляды.