Как только Анди подходил в своем рассказе к месту, когда нужно было описать нм — никогда не слышавшим ничего подобного — ту самую, быстро плывущую, необычайно нежную, ласкающую слух, утонченную мелодию гитары, он терялся: описать ее было невозможно. Чтобы представить себе эту мелодию, ее надо обязательно слышать. Она слишком быстра, слишком оригинальна и слишком сложна, чтобы можно было запомнить ее. Андн не был профессиональным музыкантом, но он играл на гитаре и в музыке кое-что понимал. Американец Эдди Ланг, конечно, хорош, но француз Жанго — недосягаем для него как бог.
Все пластинки Жанго были французского или швейцарского производства. Анди после этого случая пытался достать их в магазинах, но продавцы никогда не слышали ни о каком Жанго, и вообще у них не было заграничных пластинок, к тому же Анди не мог назвать им фамилию гитариста. Эта ночь навсегда осталась в его памяти. Анди порой даже сомневался, а было ли это в действительности. Теперь он был очень доволен тем, что Слейд в какой-то степени подтвердил его рассказ.
История, рассказанная Анди, нравилась Прю: таинственная, неправдоподобная, почти фантастическая, и все же такая, которая подтверждает его, Прюитта, убеждение в том, что все люди, по существу, одинаковы, все они охотятся за красивыми призраками.
— А ты не знаешь, где можно достать эти пластинки? — спросил Анди Слейда.
— Нет. Я с удовольствием помог бы тебе, но не могу. Единственное, что я знаю об этом гитаристе, — это его имя, — добавил он с сожалением. — Я не знал, что он так много значит для тебя. Честно говоря, я никогда не слышал ни одной его пластинки, — смущаясь, признался Слейд.
Все промолчали.
— Слушай, сыграй-ка этот блюз еще раз, — попросил он Анди.
Анди вытер рот рукой и еще раз проиграл подобранную мелодию.
— Боже, до чего же хорошо, — тихо сказал Слейд. — Послушайте-ка, — начал он, — у вас ость теперь эта мелодия. Почему бы не написать к ной слова прямо здесь, сейчас?
— Анди запомнит мелодию, — ответил Прю, — а слова мы придумаем потом, когда вернемся в казармы. Ты ведь не забудешь мотив, Анди? — спросил он.
— Не знаю, — печально ответил Анди. — Не такой уж он хороший, чтобы обязательно запомнить его.
— Да нет же! — воскликнул Слейд. — Если ты отложишь это дело, то забудешь мотив. Проснешься завтра и ничего не вспомнишь.
— Но ведь у нас нет ни бумаги, ни карандаша, — заметил Прю.
— У меня есть записная книжка и карандаш, — сказал Слейд, проворно доставая их из кармана. — Я всегда ношу их с собой, чтобы записывать то, что в голову иногда приходит, — смущенно добавил он. — Ну, давайте начнем писать?
— Вот порт, — пробормотал Прю. — А с чего же начать?
— Ну, подумай, подумай, — предложил Слейд нетерпеливо. — Можно придумать. Ведь это о сверхсрочнике, так? Для начала можно, например, что-нибудь о парне, которого увольняют и который получает последнюю получку.
Анди взял гитару и начал медленно наигрывать мелодию. Слейд заразил всех своим энтузиазмом; его нетерпение передалось и другим.
— Дай-ка твой фонарик, — обратился Прю к Слейду.
— А ничего, что мы зажжем свет? — спросил Слейд.
— Ничего особенного, — ответил Прю. — Если лейтенант включает свой фонарь, значит, и нам можно. — Прю направил луч фонаря на записную книжку. — Что, если начать вот так? — предложил он. — «В понедельник меня рассчитали». Запиши это. Мы начнем с понедельника, когда солдата рассчитали, а потом скажем о каждом дне недели, до следующего понедельника, когда он останется на сверхсрочную.
— Отлично! — воскликнул Слейд и принялся записывать первую строчку. — Дальше?
— «И я больше теперь не солдат», — тихо предложил Анди, не прекращая игры на гитаре.
— Превосходно! — снова воскликнул Слейд, записывая вторую строку. — Дальше?
— «И все деньги, которые дали, — предложил Кларк, улыбаясь, — у меня по карманам шуршат».
— «Денег больше, чем хочу, и за все я заплачу», — предложил Прю в качестве припева.
— Прекрасно! — воскликнул восхищенный Слейд. — Замечательно! Подождите, я запишу. Я не успеваю записывать.
— Что, если написать дальше: «Во вторник я в город поеду», — предложил Слейд.
— «В отеле побуду денек», — добавил Кларк.