На второй день в газетах появилось сообщение об убийстве Фэтсо. Подруги прочитали это сообщение, еще до того как Прюитт проснулся. Снова накормив его бифштексом, они показали ему газетное сообщение, но Прюитт отнесся к нему без интереса.
Он предполагал, что убийству будет посвящена чуть ли не вся первая полоса газеты и что на ней он увидит свое имя как разыскиваемого убийцы. Однако заметка была помещена лишь на четвертой полосе и в ней ничего не говорилось о нем, Гоберте Прюитте. Какой-то репортер писал, что утром был найден труп сержанта Джадсона с ножевой раной в животе. Высказывалось предположение, что бывший начальник караула тюрьмы убит из мести бывшим заключенным, вероятнее всего недавно бежавшим из тюрьмы рядовым Джоном Мэллоем, задержания которого командование армии ожидает в ближайшее время. В заметке указывалось, что убитый не имел при себе оружия и, вероятно, не ожидал нападения. Никаких свидетелей не нашлось. Служащие бара «Лонг Кэбин» опознали в убитом своего постоянного клиента, но не могли сказать, когда и с кем он ушел из бара в тот вечер.
Боль в боку мешала Прюитту сосредоточиться и полностью осознать вое, что было сказано в газете об убийстве Джадсона. Однако он все же усвоил, что ни моряки, вышедшие вместе с Джадсоном из бара, пи служащие бара не хотели связываться с делом и предпочли молчать. Кроме того, видимо, кто-то нашел убитого раньше полиции и забрал нож Фэтсо. И еще, конечно, Прюитт понял, что бежавший заключенный Джон Мэллой, о котором упоминалось в заметке, есть не кто иной, как Джек Мэллой. Именно его предлагалось читателям считать убийцей.
Внезапно Прюитту пришла мысль о том, что ведь это только газетное сообщение, а в действительности власти могут располагать другой информацией, которая до поры до времени сохраняется в тайне от рядовых читателей прессы. Прюитт знал, что газеты иногда публикуют неверные сведения только для того, чтобы ослабить бдительность преступника, чтобы, как в случае с ним, Прюиттом, он мог подумать, что вся его вина заключается в отсутствии на службе без разрешения начальства. В этом могла быть ловушка, расставленная для него.
— Дела не так уж плохи, — сказала Жоржетта.
— Ничего. Только зря они рассчитывают, что смогут усыпить мою бдительность и выманить меня из этой берлоги.
— А тебе и не нужно из нее вылезать, — заметила Жоржетта.
— А кто-нибудь тебя видел у бара? — спросила Альма.
— Он вышел оттуда с двумя моряками. Я знаю, что они видели меня, но не уверен, сумеют ли они точно описать мою внешность. Было ведь уже темно.
— Так или иначе, пока они молчат, — с надеждой произнесла Альма. — Похоже, что они не хотят связываться с этим делом.
— Конечно, это так, если верить газете. Но полиция, может быть, их уже задержала…
— Будем надеяться, что все обойдется, — успокаивала его Жоржетта.
— Если бы, поправившись, я вернулся в часть, то все равно меня бы арестовали и посадили в тюрьму не меньше чем на полгода. Но этого не будет, я не хочу больше в тюрьму ни на один день.
— Да, конечно. После того, что ты рассказал о тюрьме… — согласилась с ним Жоржетта.
— Давай-ка лучше уйдем, Жоржетта, и дадим ему отдохнуть, — перебила подругу Альма. — Как ты себя чувствуешь, Прю?
— Ничего, только побаливает рана. — Прюитт попытался улыбнуться, но улыбка не получилась.
— Дать тебе снотворного? — спросила Альма.
— Не люблю я этих лекарств, — почти шепотом сказал Прюитт.
— Они ведь безвредны.
— Сейчас я все равно не усну. Лучше приму снотворное вечером.
— Мне, кажется, он прав, Альма, — поддержала Жоржетта Прюитта.
— А мне больно смотреть на его мучения, — настаивала Альма.
— Не надо спорить, — успокоил подруг Прюитт. — Сейчас мне явно лучше. Давайте-ка я расскажу вам что-нибудь.
Подруги переглянулись и быстро вышли из комнаты. Они видели, что Прюитт устал и не может скрыть сильной боли. То и дело его лоб покрывался испариной, Прю морщился при каждом движении.
Он посмотрел вслед девушкам и закрыл глаза.
Вечером Альма дала Прюитту сразу три таблетки снотворного. Утром следующего дня он уже почувствовал, что кризис прошел и началось выздоровление. Этот вывод он мог сделать потому, что впервые за три дня ему захотелось встать с постели. Для того чтобы подняться на ноги, ему пришлось собрать в кулак всю свою волю и перетерпеть боль в боку. Прюитт считал, что сейчас важно не то, что боль по-прежнему беспокоит его, а то, что ему очень хочется встать с постели.