В полдень по радио передали обращение доктора Пинкертона, в котором он призывал население сдавать кровь, причем донорам-добровольцам предлагалось немедленно прибыть в больницу «Куинз Хоспитал». Движимые, скорее всего, желанием выбраться из дома, где царила нестерпимо гнетущая атмосфера, Жоржетта и Альма решили идти сдавать кровь.
— Я тоже иду, — выпалил Прюитт и попытался подняться со скамейки.
— Ты не пойдешь, Прю, — заявила Альма. — Будь благоразумен. Ты сейчас так пьян, что не держишься на ногах. А потом, от каждого потребуют какой-то документ, удостоверяющий личность. А ты знаешь, чем это для тебя может кончиться.
— Нельзя отдать даже свою кровь! — сказал Прю мрачно и плюхнулся обратно на скамейку.
— Сиди и слушай радио, — стараясь быть как можно добрее, сказала Альма. — Мы скоро вернемся, и ты расскажешь нам все, что услышишь.
Прюитт ничего не ответил. Он даже не посмотрел в их сторону, когда они пошли одеваться.
— Хочется побыстрее уйти отсюда, — сказала Альма, Жоржетте. — Я здесь задыхаюсь.
— А с ним ничего не случится? — шепотом спросила Жоржетта.
— Конечно ничего, — твердо ответила Альма. — Он просто чувствует себя виноватым, поэтому расстроился, да к тому же еще и выпил. К утру все пройдет.
— Может быть, ему все-таки лучше вернуться? — неуверенно проговорила Жоржетта.
— Если он вернется, его снова посадят в тюрьму. Как ты этого не понимаешь?
— Да-да, конечно.
Когда они, одевшись, вошли в комнату и направились к выходу, Прюитт все еще сидел там, где они его оставили. Голос по радио чеканил слова сообщений. Что-то об аэродроме Уиллер. Прюитт не поднял головы и не сказал ни слова. Альма знаком дала понять Жоржетте, чтобы та не заговаривала с ним, и они молча вышли, оставив его одного.
Когда два часа спустя подруги вернулись домой, Прюитт по-прежнему сидел на скамеечке, и казалось, что за время их отсутствия он не сделал ни единого движения, только бутылка в его левой руке была почти опорожнена. Радио говорило не переставая.
Тяжелое, почти физически ощутимое напряжение в воздухе дома, какое бывает перед грозой, когда нависшие облака, задевая друг друга, наполняют все вокруг потрескиванием электрических разрядов, казалось подругам сейчас, после возбуждения, испытанного в поездке по залитым воскресным солнцем улицам, еще более гнетущим, чем раньше.
— Ну и поездочка у нас была! — весело проговорила Альма. Ее слова растаяли в зловещей тишине.
!
— С приключениями, — добавила Жоржетта.
— Если бы не машина Жоржетты, мы ни за что не добрались бы до больницы, — продолжала Альма. — А уж о возвращении домой и говорить нечего. Весь город сошел с ума. Сплошная карусель. Все пришло в движение. Дороги забиты транспортом.
— У больницы нам встретился один парень. Собирается написать книгу об этой войне, — сказала Жоржетта.
— Да, — подхватила Альма, — он преподает английский язык в каком-то университете.
— А разве он не журналист? — удивилась Жоржетта.
— Нет, преподаватель. Помогал эвакуировать женщин и детей из разрушенных бомбами районов. А сейчас занимается с донорами в этой больнице.
— Он собирается поговорить с каждым, кто имел хоть какое-нибудь отношение ко всей этой истории, — пояснила Жоржетта. — А потом опишет все это в своей книге.
— Говорит, что назовет эту книгу «Хвали Всевышнего, а сам не зевай, готовь снаряды», — продолжила Альма. — Это один священник в Пирл-Харборе так выразился.
— Он такой воспитанный, интеллигентный, — восхнщенно сказала Жоржетта. — Так вежливо с нами разговаривал. Говорит, что всю жизнь хотел стать свидетелем исторических событий и теперь, его желание исполнилось.
— На улице Кухио разбомбило дом, — сообщила Альма, но ее тут же снова перебила Жоржетта:
— А аптекарский магазин на углу Макколи и Кинг разнесен в щепки. Хозяин аптеки, его жена и двое детей убиты.
— Ну, — сказала Альма, — надо бы приготовить что-нибудь поесть. Я проголодалась.
— Я тоже, — произнесла Жоржетта.
— Ты что-нибудь поешь? — обратилась Альма к Прюитту.
— Нет.
— Тебе непременно нужно поесть, — не выдержала Жоржетта. — После всего, что ты выпил, и не поесть?
Прюитт протянул руку, выключил радио и зло посмотрел на подруг.
— Послушайте: оставьте меня в покое. Хотите есть — ешьте сами. А меня оставьте в покое.
— Ничего нового по радио не передавали? — спросила Альма.