После этого единственным опасным местом будет только гать через топь по эту сторону мыса Коко. Гать здесь метров примерно восемьсот в длину, и спасти его здесь может только быстрый бег. А после этого считай, что дело в шляпе.
В этом месте все позиции вдоль побережья принадлежат седьмой роте, и он мог бы свернуть на любую. Но Прюитт не хотел сворачивать в сторону береговых позиций. Он хотел попасть только на командный пункт, расположенный у залива Ханаума.
Путь через пустырь напомнил Прюитту долгий, полный диких кошмаров путь к дому Альмы, после того как он убил Фэтсо. Кругом ни звука — он слышал лишь свое дыхание и легкое шуршание песка под башмаками. Он был совершенно один — в каком-то звуконепроницаемом и темном до черноты мире, похожем на глубокую угольную шахту. Нигде ни огонька. Ни светящихся окон. Ни уличного освещения. Ни неоновых огней на ночных кабаках. Ни даже автомобильных фар. Гавайи вступили в войну. И Прюитт был рад, что возвращается в строй.
Только раз он заметил вдали на шоссе патрульную машину с затемненными фарами, которая медленно катила на запад в противоположном направлении. Это сразу повергло его в состояние какого-то необъяснимого волнения. Па минуту Прюитт остановился и стал наблюдать за машиной. Он был предельно осторожен, когда пересекал Ваяли в первый раз, очень долго выжидал, пока не удостоверился, что на шоссе ничего подозрительного нет.
Оп проявил подобную же осторожность, когда подошел почти к самому концу пустыря, где нужно было второй раз пересечь шоссе. Пустырь доминировал над окружающей местностью, и Прюитт мог видеть далеко в обе стороны. Если бы где-нибудь на расстоянии одного-двух километров и появилась патрульная машина с включенными фарами, то он легко заметил бы ее.
С включенными фарами… А с выключенными — он вряд ли заметил бы. Но он не предполагал, что у патрульных машин фары могут быть выключены, и в этом был его просчет.
Машина стояла примерно в тридцати метрах слева от него прямо посредине шоссе.
Когда он с обочины шоссе шагнул на асфальт, на машине включили освещение: две затемненные фары и точечный прожектор, светивший тоже затемненным светом. Только тогда Прюитт увидел машину. Его поймали прямо в центр луча. Если бы он пересекал шоссе хотя бы метров на сто ближе или метров на пятьдесят дальше, его, может быть, и не услышали бы, хотя он и не очень старался идти бесшумно.
Его первой инстинктивной мыслью было бежать, но он подавил в себе это желание. Ничего хорошего это не принесло бы. Он был почти посредине шоссе, по обе стороны которого лежала ровная открытая местность. Кроме того, у него оставалась надежда, что он сможет как-то отговориться, а уж если нет, тогда попытается убежать.
— Стой! — услышал он чей-то дрожащий от волнения голос.
Но он и так уже стоял не двигаясь. Он вдруг вспомнил ту ночь, когда его вот таким же окриком остановил Уорден, целясь в него из бутылки, — это было на аэродроме Хиккем, и ему захотелось дико расхохотаться. Ай да ребята, ай да молодцы! Ну и ловкачи! Притаились и сидят с выключенными фарами. Ну что ж, приходится признаться: перехитрили по всем статьям.
Медленно и осторожно патрульная машина — это был «виллис» — подъехала и остановилась метрах в десяти от Прюитта. В ней сидели четверо перетрусивших военных полицейских. Он видел испуг на их лицах. Все четверо были в шлемах и с нарукавными повязками. Тот, что сидел рядом с водителем, не спускал глаз с Прюитта, держа над ветровым стеклом автомат.
— Кто идет?
— Свой.
Двое, сидевшие на заднем сиденье, начали неохотно, медленно вылезать из машины, все время держа пистолеты наготове: на стандартный вопрос был дан явно стандартный ответ.
— Подойди ближе, — писклявым голосом сказал тот, кто был ростом повыше. Подождав чуточку, он откашлялся.
И вот он, то есть Прюитт, задержанный своими же для выяснения его личности, медленно подходил к ним и думал о том, что сейчас, за какую-то короткую минуту его долгого и трудного пути, из-за хитрости с их стороны и глупости с его, все вдруг повернулось так, что они держат его судьбу в своих руках. Вот чем кончилось то, что началось почти год тому назад. Тогда он был старшим горнистом Хаустона. Потом последовала целая цепочка событий, которая привела его в гарнизонную тюрьму. И вот теперь он в руках четырех незнакомых ему людей, которые ничего не знают ни о нем, ни о его злоключениях.