– Только должен предупредить, у меня раздвоение личности. Второе мое эго – некультурный быдлан, может руки распускать, так и знай.
Вы бы видели, с каким серьезным лицом он это выдал!
– Как это удобно! – психанула я, выходя из зарослей сирени. – То есть если схватишься за мой зад, то это не ты, это твой двойник!
– Ага! – обрадовался этот гад. – Рад, что ты быстро все поняла!
– Учти, что руку я сломаю вам обоим. Так ему и передай. А то накосячит он, а расплачиваться будешь ты!
– Он слышит это все! И трепещет от страха внутри моей головы!
Мы посмеялись. Я вдруг подумала, что я впервые за очень долгие годы искреннее веселюсь, а не просто делаю вид. У вас бывает так, что вы смотрите выступление стэндап-комика или слушаете забавную историю своего приятеля и умом понимаете, что это смешно, а до сердца это не доходит? И вы как бы заставляете себя растягивать губы в улыбке и даже выдавать какой-то убогий смешок, просто чтобы не обижать человека или просто потому что так принято. То есть вам сперва смешно умом, и как следствие, вы смеетесь организмом, но вынужденно. Нет, не бывает? Ну а у меня бывает только так, к сожалению, за редким исключением. Я помню себя искреннее хохочущей только в детстве, до смерти бабушки. Уйдя из моей жизни, она забрала и мою способность веселиться. Но именно сейчас, здесь, с ним, загадочным молодым человеком, который как снег на голову в начале июня свалился на мою голову, я вдруг ощутила, что этот твердый многолетний кусок льда в груди начал оттаивать.
– Он обещает вести себя смирно?
– Обещает! Мамой клянется. Правда моей, а не своей. Но своей у него, похоже, нет.
– Она разве не общая у вас?
– А бог его знает… О, мы пришли. Ну что, ты подумаешь насчет ночевки? Могу, кстати, замок поменять.
– Я позвоню тебе. Но замок менять нельзя. Это общага. Я не имею права.
– Ну а они не имеют права лишать тебя безопасности!
– Я позвоню комендантше по этому вопросу. Спасибо, что проводил.
Трогать телефон не пришлось. Ирина Валерьевна сидела на своем законном месте – в вертящемся кресле за столиком. Она говорила по телефону, поэтому я в молчании застыла напротив. И не могла не заметить, что в ее любимой пол-литровой кружке была зеленая вода. Нет, не тархун. По-другому зеленая. По всей видимости, она ее только налила из кулера и не успела притронуться, поскольку по телефону говорила с надрывом, нервно теребя какой-то список:
– Ты подумай, некоторые до сих пор не заплатили за июнь, а уже неделю прожили! И, видимо, уже не заплатят!.. Ты что, не слышала эту историю? – Тут она заметила меня и быстро закруглилась. Я, в общем, и до этого предполагала, что разговор велся об Аньке, но сейчас убедилась. – Ну, Зимина, долго молчать будешь?
Что это за «ну», учитывая, что прошло пять секунд с момента, как она повесила трубку? Это время потребовалось мне, чтобы избавиться от желания сказать ей грубость, ведь когда твой ребенок в коме, мало какой родитель вспомнит о его долгах, тем паче таких незначительных.
– Я хотела попросить поменять мне замок в спальне, – так сухо сказала я, что глагол «просить» потерял свое значение.
– Это еще на кой?
– На той, что ко мне вломились ночью. У Ани украли ключи, когда она лежала на голой земле без сознания. Я думаю, вы в курсе этой истории, – с намеком сказала я.
– Зимина, не придуривайся. Никто тебе замок менять не будет. Ну, хочешь, беги сама к ректору и пиши заявление. Потому что без ее согласия тебе никто не позволит это сделать, даже если ты сама купишь замок и мужика наймешь для этого.
Отлично. Что и требовалось доказать. Они даже картины нам не позволяют вешать на стены, что уж говорить о более серьезных вещах.
– Пейте воду, она вкусная, – от души посоветовала я.
Ирина Валерьевна покрутила пальцем у виска, а я пошла к себе.
Наведя ревизию в холодильнике, я поняла, что плохи мои дела. Без соседки никто не пополнял припасы (то, что было куплено для вечеринки, вечно голодные студенты подмяли еще в субботу во время оной), а также не мыл полы, не вытирал пыль и не поливал цветы. Но всем этим займусь позже, а сейчас нужно топать в супермаркет.