– Мне кажется, я начинаю понимать…
– Отлично. Ты умненькая. Я рада, что ты достанешься мне.
– Звучит зловеще.
– Только звучит. Я же говорю, тебе не нужно меня бояться. В некоторых культурах боги смерти приравнивались к богам справедливости. Слышала ли ты миф об Осирисе, который на разные чаши весов клал сердце умершего и перо? Понимаешь ли его значение?
Я кивнула дважды, уточнив:
– У нас мифология была на первом курсе.
– Отлично. Я справедлива, Снежана, и наказываю только тех, кто этого заслуживает. Я мертвая вода. Я ледяная глыба. Я сосулька, которая падает на голову лишь тому, кому должна упасть.
– Снежана… – вдруг подумала я.
– Да, тебя так зовут.
Ну да, Смерть умеет шутить, я уже это поняла.
– Я к тому, что имя от слова «снег, снежная». Это правда бабушка Инна просила меня так назвать?
– Нет, это я просила. А она передала просьбу твоим родителям. Она хотела, чтобы ты продолжала ее дело. Только здесь, в России. На земле, на которой она родилась и росла.
– И умерла, – с печалью в голосе закончила я.
– И умерла, – подтвердила Мара.
Свет вдруг погас. В ночной тишине прозвучала мелодия:
– Спокойной ночи, Снежана.
– Спокойной ночи, Мара.
Впервые я спала как младенец. Я знала, что рядом есть мама, которая меня защитит. Это не биологическая мать, но не менее значимая.
* * *
Утром меня разбудила Верка. Она стучала и стучала, наконец по-свойски зашла. Дверь оказалась не заперта.
– Ого, дрыхнет!
– Который час? – промямлила я из-под одеяла.
– Полдень.
Я удивленно воззрилась на сокурсницу, поднявшись на локтях.
– Чего?
– Слушай, я б дождалась тебя в коридоре и дала бы тебе умыться и все такое, но мне надо бежать, меня Кирюша ждет внизу, а я не могу ему дать ответ, пока с тобой не поговорю. Поэтому пришлось будить, поняла?
– Нет, – честно ответила я. – Но я спросонья, может, в этом все дело?
– Может. – Верка бесцеремонно плюхнулась на мою кровать. Хорошо, что присела в ноги, а не на лицо. До этого она бросала сиротливые взгляды на белое покрывало, но, видимо, туда пристроиться не решилась. Энергии Мары отпугивают даже таких смелых и бойких, как Вера, уж я как никто это знала. – Слушай, у меня к тебе просьба.
– Ну.
– Завтра днюха у Кирилла, они отмечают на природе всей семьей. У них так принято. Я могу сослаться на учебу или какие-то проблемы, но я знаю Кирюшу, он обидится. Да и с семьей мне надо законтачить, они меня недолюбливают. Если я не поеду с ними на пикник, то это будет воспринято как начало войны. Смекаешь?
– Нет.
– Где ж тебе, юродивой… Ой, прости. Я в хорошем смысле, правда!
– Сомневаюсь, что у слова «юродивый» существует и положительная коннотация.
– А? Нет, я в смысле, что ты свободна от всех этих… норм, – подобрала-таки Верка слово. – И правил дурацких. Айфоны, золотишко, поцелуйчики в воздух, общение с теми, кто тебе не нравится, но нужно… Понимаешь теперь?
– Теперь да.
– Но я не могу как ты! Понимаешь?
– Не очень. – Диалог, конечно, шикарный получается у нас. – То есть в чем проблема, – решила я пояснить свой ответ, – не общаться с теми, с кем не хочется?
– Глупая ты, Снежка! Я замуж за него собралась, понимаешь теперь? Одно дело повстречаться и расстаться, как вон… – Вера кивнула на бывшую Анькину кровать. Замялась на секунду, все-таки ложе теперь занимают иные люди (как она думает). Все же договорила: – Стародубцева! Ты знаешь, что она с Кирюхой встречалась?
– Что? – теперь я немного удивилась. То ли влияние Влада, то ли самая малость любопытства и склонности сплетничать присутствует даже во мне. Я же женского пола, как-никак. А может, меня попросту поразила скрытность или беспечность Аньки, ведь когда она говорила про Тимирязева и Верку, она ни словом не обмолвилась о том, что они с ним тоже встречались. – Я его не видела ни разу в нашей спальне, – честно поведала я.
– Да, – отмахнулась Верка, – недолго это у них было. Как, собственно, всегда у… – снова покосилась на белое покрывало. – Ладно, короче, так как я дружу с Анькой, несмотря ни на что, – быстро добавила она, словно на медаль напрашивалась, – я ее просила меня сопровождать. Ну, знаешь, чтобы огонь на себя приняла. А то если они всей гурьбой на меня накинутся, я могу и растеряться!