– Да, Снежка, – подключилась Алина, – что тебе, сложно, что ли? Даже если ты не веришь. Просто поприсутствуй.
– Вы хоть знаете, как это делается? А вдруг будет хуже?
– Вот он, вечный Снежкин пессимизм! – Алина закатила светло-голубые очи в обрамлении густых белесых ненакрашеных ресниц, которые многие почему-то считают очаровательными (глаза, не ресницы).
– Я знаю! – ответила мне Верка. – Делали с одноклассницами.
– Слышь, моя бабка тоже делала в деревне по молодости, – подключился к обсуждению Миха, который сразу по приходе в мою комнату плюхнулся на белое покрывало и молчал, усиленно делая вид, что его тут нет. – Пушкина вызвали, ага. Так он их матом крыл, а потом у них полтергейст в доме начался. Всю посуду разбил!
Теперь уже я закатила глаза.
– Миша, это просто деревенские байки! Ты что, веришь в такое? – А сама подумала: а во что верю я? В Даждьбога, Мару, избранных ими жрецов и в цвет воды. Не просто верю – вижу это, включая Мару. Так что чья бы корова мычала. Может, и его история реально имела место быть.
– Обычно, – кинулась просвещать нас Верка, – приходят бесы всякие вместо вызываемых. Они и устраивают апокалипсис. Для этого нужно форточку открывать и прощаться с ними до тех пор, пока стрелка на слово «пока» не укажет.
– У нас нет «пока», – встряла Алина. – Эту доску мне родственница из Штатов привезла. Здесь только «bye» и латиница.
Вера отмахнулась:
– Разберемся! У нас же был инглиш на первом курсе.
– Хорошо, вот вас трое, делайте в своей комнате. При чем тут я? – взывала я к ним в последней надежде освободиться от спиритических сеансов. Мало мне других магических проблем.
– Ну как же? Последние годы она жила тут. Это место ее последнего пристанища! Ее дух должен быть здесь!
– Место ее последнего, как ты скажешь, пристанища – больница. Во всех этих дурацких фильмах общение с духами устраивают обычно там, прямо в палате возле физического тела.
– Во-первых, хватит фильмы смотреть, нас туда никто не пустит, тем более с этим! – Вера потрясла доской. – Во-первых, была бы ты душой того, кто в коме, ты бы в палате сидела в одиночестве или прилетела бы в общагу к веселым студентам?
– Хм, резонно! – поддержал ее даже Мишка. – Тем более зная Аньку!
Мне пришлось кивнуть. Если уж и Михаил «знал Аньку», то я-то подавно. В больнице она бы точно не осталась.
– Твоя взяла. Что делать надо? – А сама подумала: ты не боишься это делать, будучи беременной? Но я не могла спросить напрямую, ведь я не в курсе насчет количества посвященных. Может, она даже своей лучшей подруге Алине ничего не рассказала. Хороша же я буду, если выдам ее секрет. Придется надеяться, что у нас ничего не получится и никто не придет на зов.
Всего через пять минут после того, как я позорно смирилась с неизбежным (а Верка – это всегда что-то неизбежное), мы уже сидели за круглым столом, перенесенным Мишей из общей гостиной, в окружении горящих парафиновых свечей. Держась за руки, мы образовали круг.
По центру доски лежала стрелка – пластик со стеклом-окошком в форме треугольника, называемый, как Вера сказала, планшеткой.
Пасмурная погода и занавешенные окна создавали неуютный полумрак, разбавляемый танцующим пламенем свечей. В помещении не было сквозняка – мы закрыли дверь, хоть и распахнули форточку, и такое странное поведение огня вызывало смутную тревогу.
– Душа Анны Сергеевны Стародубцевой, – начала Вера глубоким, замогильным голосом, – взываем к тебе, отзовись. Душа Анны Сергеевны Стародубцевой! Повторяйте, – шепнула она нам, и продолжали мы уже хором: – Взываем к тебе! Отзовись!
Через несколько таких попыток достучаться до Анькиной души Вера спросила:
– Есть в этой комнате дух?
Мы открыли глаза и уставились на доску. Вы можете смеяться, можете не верить, можете даже ругаться и негодовать, но планшетка реально пришла в движение!
– Ах! – вскрикнула Алинка.
– Тихо ты! – шепнула Верка. – Вспугнешь. Беремся все за краешек.
– Нет, я не буду! – закапризничала Алина. – Она шевелилась, вы видели?