– Красавица, – со вздохом удовлетворила я ее любопытство.
– Ну вот тебе и расклад! – резюмировала соседка с невероятным удовлетворением в голосе, как будто у нее наконец сошелся большой и сложный пасьянс.
– Я подумаю над твоими словами. – Я отвернулась к стенке.
– Дура! – В меня прилетела еще одна подушка. Откуда у нее вторая? Или она первую подобрала, а я даже не заметила? – Я тебе говорю: иди сейчас! Только выглядеть должна так, чтобы он замертво упал.
– Он мне живым вообще-то нужен.
– Вот! Уже призналась, что нужен. Этап отрицания пройден. А я тебе как человек со стороны скажу, что такой я тебя еще не видела. Помнишь, я сказала, что не узнаю тебя?
– Первые твои слова по возвращении, – подтвердила я.
– Вот! – в который раз уже сказала Аня это слово. – Ты любишь этого гада, видно даже мне! Вот и борись на свое счастье! Кстати, – опять моментально сменила она тему, ткнув в сторону подоконника, – гляди, чего я принесла!
Я встала и подошла к окну. Горшки с цветущими розами. В одном желтые, в другом ярко-розовые. И рядом бутылочка с белой водой. Надо же, цветочки пережили со мной целую ночь и не завяли.
– Хорошо, – решительно произнесла я и кинулась к гардеробу.
* * *
Погода была пасмурной. В своем сером облегающем платье я практически сливалась с горизонтом. Хорошо, что Анька посоветовала уложить поверх платья ярко-красный шифоновый шарфик. И еще зачем-то побрызгала его своими тяжелыми вечерними приторными духами, про которые Верка всегда говорила «мечта проститутки».
– Мама тоже постоянно это делает, – жаловалась я в процессе на женскую логику. – Зачем вы вообще шарфы душите? Ведь это, наоборот, шарфами душат. А их зачем душить?
Анька прыснула.
– Жанка и ее излюбленный черный юмор.
Я пожала плечами, ведь говорила вполне серьезно. Затем она великодушно дала мне свою обувь. Что и говорить, туфли на безбожно высокой шпильке стали натирать еще в общаге, но я мужественно терпела.
Когда Влад открыл мне дверь, я почему-то прямо с порога спросила, один ли он, хотя планировала начать разговор совершенно иначе и даже репетировала всю дорогу. Когда он кивком подтвердил, что один, и пригласил войти, я, оставаясь на крыльце, твердо изрекла:
– Знаешь, Влад. Они не мы. А мы не они. Если ты этого не понимаешь, то мне не нужен такой человек. Поскольку, если бы ты действительно дорожил мной, как говорил, то… – я резко замолчала, делая вид, что борюсь с подступающими слезами.
Посмотрев ему в глаза, я резко развернулась и пошагала прочь. Именно поэтому я не стала заходить. Быстрый побег в таких случаях, увы, исключен.
Я шла по мраморной тропинке к незапертой калитке и считала шаги. Один… два… Почему-то я знала, что предел – это пять. Пять шагов должно хватить ему, чтобы понять. А если нет… Значит, не судьба.
Три…
Он не окликнул! Не бросился в погоню!
Четыре…
Пусть живет со своей Живой. Или Витой. Или как там ее… Конечно, она ведь теплая, воздушная, живая… А я холодная, тяжелая и… мертвая. Мне уже говорил другой человек об этом. С чего я взяла, что с Владом все будет иначе?.. Дура, дура…
Пять.
– Снежана, постой!
Впервые после Мары чей-то голос показался мне музыкой. Я улыбнулась и замерла, не дойдя до калитки всего лишь пару шагов.
Эпилог
На окраине деревни на поляне, где стоял большой каменный алтарь, собрались жрецы Даждьбога. Пока высокий, плоский сверху камень стоял в тени, мужчины и женщины, которых на сей раз было много как никогда, обсуждали какую-то несомненно важную тему. Это было видно по тому, как размахивали руками некоторые, как волнительно кусали губы вторые, как повышали голос третьи.
Самый старший из них, погладив длинную бороду с проседью, обратился к соратникам.
– Мы должны что-то сделать немедленно. Вы же понимаете. Их нужно наказать. Все, что вы здесь успели предложить, подходит лишь для детского сада. Они оскорбляют Родных Богов! Нужны жесткие меры!