Выбрать главу

Я усмехнулась — коротко, горько, безрадостно.

— Муж ушёл к любовнице почти сразу, как всё узнал. С работы меня выперли чуть ли не на следующий же день. Родителей не устроил мой развод, а потом и моё заболевание. Мать хотя бы попыталась поговорить, но отец… для него политика всегда была настоящей семьёй. Меня лишили наследства через суд. Тогда я прошла полное обследование, и, полагаю, отец подтасовал результаты, всё же вписав социопатию вместо алекситимии. Так что правду о своём состоянии я так и не узнала. Но, странное дело, все это… лишь слегка щекотало нервы. Забавляло, даже. До поры до времени. Потом стало хуже.

— Хуже? — тихо переспросил Джаспер.

— Город маленький, люди своеобразные. Открыто не гнали, но гадили тонко и метко… В итоге я оказалась в психбольнице — с подачи того же отца, разумеется. Ему было проще избавиться от проблемы, чем понять её. И понятное дело, там меня не лечили… — я замолчала, чувствуя, как горло болезненно сжимается от воспоминаний. — Там просто… держали. Как неудобную вещь, спрятанную подальше от посторонних глаз. Куча таблеток, инъекций и прочей дряни… Думаю, тогда я и правда немного сошла с ума.

Джаспер молчал, но его рука крепче сжала мою. Я чувствовала его внушение — мягкое, осторожное спокойствие, которое он посылал, но оно едва пробивалось сквозь эту тяжесть.

— Первые годы были… терпимыми, — продолжила я, глядя в иллюминатор, где за стеклом медленно проплывали облака. — Я, хоть и не сразу, но научилась существовать в той системе: выполнять правила, не высовываться. Однако потом… — я с трудом сглотнула. — Потом персонал… некоторые из них решили, что я забавная и… доступная.

Я почувствовала, как Джаспер напрягся. Его челюсть резко сжалась, и даже сквозь его контроль я уловила вспышку ярости.

— Санитары, — произнесла я тихо. — Иногда врачи. Они приходили ночью, когда остальные спали. Говорили, что всё равно никто не поверит социопатке. Что я сама виновата, раз не могу чувствовать «правильно». Сначала пыталась… жаловаться. Кричала. Даже пыталась защищаться. После особенно ярких попыток с моей стороны меня размещали в изоляторе — в комнату с мягкими стенами. Или просто переводили в другое крыло, увеличивая дозу седативных. И всё продолжалось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сколько? — голос Джаспера был холодным, как ветер, пронесшийся сквозь разбитые стекла. — Сколько лет это продолжалось?

— Пятнадцать, — ответила я просто. — С тридцати шести до пятидесяти одного. Пятнадцать лет в Манхэттенском психиатрическом центре. Меня никто не навещал. Родители сделали вид, что меня нет. Прессе, вероятно, сообщили, что я уехала жить за границу. Настоящих подруг у меня не было. Так что…

Я закрыла глаза, вспоминая запах лекарств, скрип кровати, мерный шаг ночных дежурных.

— К пятидесяти годам я просто устала. Устала притворяться, что это можно пережить. Устала от бесконечного цикла унижений. Устала от того, что каждый день был одинаковым — серым, пустым, бессмысленным. И тогда я решила закончить всё… по-своему.

— Крыша, — бесцветно произнёс Джаспер.

— Крыша, — подтвердила я, медленно открывая глаза. — Я дождалась ночи, когда охрана была минимальной. Поднялась наверх. Это оказалось… легко. Слишком легко. Я просто встала на край, посмотрела вниз и… шагнула. Последнее, что помню — ощущение полёта. Свободы. Впервые за много лет я чувствовала что-то настоящее. А потом — темнота.

Джаспер молчал, внимание его было сосредоточено на мне — пристальное, но без тени осуждения.

— А потом ты проснулась здесь, — наконец произнёс он.

— Не сразу, — покачала я головой. — Сначала была… пустота. Долгая, вязкая, бесконечная. Я не знаю, сколько она длилась — мгновение или вечность. Время там не существовало. А потом я услышала голоса — молитвы Анны. Почувствовала прикосновения. И поняла, что я… младенец, представляешь. Крошечное, беспомощное существо. Разум — пятидесятилетней женщины, а тело — новорождённого ребёнка.

— Это должно было быть ужасающе, — хрипло заметил Джаспер.

— Это было странно, — призналась я. — Первые месяцы я просто… существовала. Наблюдала, училась дышать и смотреть заново. Пыталась понять, что произошло. Мой разум был взрослым, но тело — детским. Я не могла говорить, не могла двигаться как хотела. Только лежать и смотреть на мир, который был совершенно чужим.