Это было только началом. Не знаю, каким образом, но на работе прознали о моей «изюминке». В тот же день мне вручили коробку и сопроводили на выход. Вечером, сидя в пустой квартире с очередным бокалом вина, я начала планировать. Никакой жалости, никаких сожалений — только холодный расчёт.
Гарри ушел? Прекрасно. Он был лишь инструментом, средством достижения удовольствия.
Работа? Тоже не проблема. Я слишком умна и талантлива, чтобы оставаться в тесных рамках офиса. Не страшно.
Первым делом я наведалась к любовнице Гарри. Милая, наивная дурочка, уверенная в его любви. Я рассказала ей все. О его долгах, о его лжи, о его патологической жадности. О том, что ребёнок ему совершенно не нужен, а нужен лишь способ удержаться на плаву. Я смотрела на её огромные глаза, которые заполнились слезами и гадала, какое именно чувство она испытывает. Истерика? Злость? Разочарование?
Дальше — работа. Вернее, бывшая работа. Я знала, что они не захотят огласки. Слишком много грязных делишек, слишком много скелетов в шкафу о которых я знала. Встреча с директором была короткой, но плодотворной. За приличную сумму он согласился забыть о моем существовании и даже выплатить щедрые отступные. Деньги никогда не бывают лишними, особенно когда впереди большие планы.
Основной удар пришёлся оттуда откуда и не ждали. Мои родители, а конкретнее мать. Она, как и мой отец, к слову, занимали высокие должности. Ее визит был неожиданным, но предсказуемым. Вероятно, Гарри пожаловался, а возможно, кто-то с работы — не суть важно. Мать ворвалась в квартиру без стука, с праведным гневом на лице. Речь ее была наполнена упреками, обвинениями, призывами одуматься. Она говорила о чести семьи, о репутации, о том, как я позорю их имя всю их сознательную жизнь.
Я слушала ее с отстраненным вниманием, как будто наблюдала за представлением в театре.
Когда она закончила, я спокойно ответила, что мне все равно. Что честь и репутация для меня пустой звук. Что я живу так, как хочу, и никто не вправе мне больше указывать. В глазах матери я увидела непонимание, ужас и, возможно, даже немного страха. Она ушла, хлопнув дверью так же, как и Гарри, оставив меня одну в тишине. Но она хотя бы попыталась поговорить. Отец был, как и всегда, более резок в словах, а особенно в поступках.
Через неделю после визита матери я получила повестку в суд. Родители решили лишить меня наследства, а заодно и прав на их фамилию. Формальный повод — «аморальное поведение, порочащее семью». Настоящая причина — моя «социопатия», ставшая вдруг публичным достоянием. В зале суда я держалась спокойно и уверенно. Адвокаты родителей пытались выставить меня монстром, лишенным чувств и морали. Мой адвокат, напротив, напирал на мою психическую «особенность», требующую особого понимания и сочувствия. Решение суда было предсказуемым: лишение наследства, смена фамилии. Уж не знаю, действительно ли они именно этого добивались, или же хотели, чтобы я сдалась на милость ради. В любом случае, на этом всё не закончилось. Помимо косых взглядов на улице, в магазине, везде, где бы я не находилась в нашем маленьком городке, меня начали травить, как в былые школьные времена.
Травля становилась все более изощренной. Сначала это были анонимные звонки с угрозами, потом — оскорбительные граффити на дверях моей новой квартиры. Однажды ночью кто-то разбил окно. В другой раз — подбросили дохлую кошку под дверь. Городок бурлил, подпитываемый слухами и домыслами. Мои попытки обратиться в полицию ни к чему не привели. Все дела были закрыты за недостатком улик, а местный шериф смотрел на меня с нескрываемым презрением. В один из таких дней я буквально словила за руку какого-то местного парнишку, который царапал мои двери ножом. Добровольно со мной идти он не хотел, вырвался, случайно порезав мою руку. Рана оказалась глубокой. От запястья до самого локтя, словно я сама взяла лезвия и полоснула себя, вскрывая вены вертикально. Густая кровь стекала плотной струйкой, заливая порог и всю мою одежду. Тогда мне показалось это привлекательным зрелищем. Парень от испуга хотел оттолкнуть меня, но мне же показалось, что он захотел добить. Я оттолкнула его первая, не рассчитав свои силы. Он свалился с лестницы и в последствии сломал позвоночник.
После падения парня наступила тишина, зловещая и оглушительная. Я смотрела на его скрюченное тело, на неестественно вывернутую ногу, и почему-то не чувствовала ничего. Ни страха, ни сожаления, разве что легкое раздражение от сорвавшегося плана на вечер. Кровь продолжала сочиться из моей руки, окрашивая весь лестничный пролёт. Я вызвала скорую, но не для него, а для себя, сообщив о несчастном случае — порезалась, пытаясь открыть банку.