Сигнал о завершении лекции ещё не прозвучал, но я уже тихо складывала свои вещи. И как только трель оповестила о конце, я сорвалась с места одна из первых. Со стороны выглядело так, будто я — девушка, чей секрет был бессовестно раскрыт её собственными подругами, была раздавлена. На самом же деле я ликовала. Жизнь Калленов можно превратить в ад, не прибегая к раскрытию их вампиризма. «Хотели человеческой жизни? Добро пожаловать в Санта-Барбару!» Я летела по коридору, разве что без крыльев.
Я с трудом сдерживала улыбку, когда пересекала порог корпуса «B». Каждый шепот, каждая перешептывающаяся фраза лишь усиливали мою уверенность. Как приятно было осознавать, что теперь их стёртая, идеальная жизнь вскоре станет предметом обсуждения и грязных сплетен. Каждый шаг вытаскивал меня из тени, заставляя чувствовать, что я — не просто сторонний наблюдатель, а активный участник этой замысловатой драмы.
Резкая и твёрдая хватка на предплечье грубо вырвала меня из мыслей. Такую привычку имеет только один представитель из моего окружения. Хейл осмотрелся, игнорируя моё шипение от боли в руке. Он открыл какую-то дверь позади меня и впихнул меня туда, как старую швабру.
— Милый, зачем же так грубо, — отряхнулась я, осматривая комнату, которая оказалась мужским туалетом.
Не успела прийти в себя, как моё горло было сжато до хрипоты. Хейл навис надо мной, давя не только своим ростом и массой, но и взглядом — тёмным, злым и нечеловеческим.
— Что за слухи ты разнесла по университету? — он не сказал, а прорычал эти слова мне в лицо.
— Никаких слухов, Джаспер, — говорить оказалось сложно, когда твоё горло в тисках. — Между нами же очевидная химия.
Ещё более глубокий рык, и меня прижали к кабинке туалета, как насекомое мухобойкой.
— Пусти, — я вцепилась в его руку, как в стальной прут, так же бесполезно, как и попытаться его сломать человеческими силами.
— Прекрати играть с нами, Ханна. Ты не понимаешь, с кем связываешься, — его голос резонировал, словно гром среди безоблачного неба. Я почувствовала, как дрожит мой организм, но дёрнула головой, зажмурившись, будто закрывая дверь перед его угрозами.
— И вы тоже не понимаете! — выпалила я, стараясь удержать темп разговора. — Мне казалось, мы договорились: я живу своей жизнью, вы — своей. Я не хочу быть частью вашей истории! Я просто хочу учёбы, своей личной жизни без лишнего груза в виде постоянного контроля от вас. Но если вам так нравится наблюдать за мной и копаться в моей голове, тогда наслаждайтесь представлением.
Хейл резко дёрнул меня, а затем оттолкнул так, что я врезалась спиной в бачок унитаза. От удара в спину перед глазами появилась рябь. Секундное дезориентирование прервала я, сильно сжав веки. Но стоило мне распахнуть глаза, как поняла, что с моим телом творится что-то совершенно непонятное. Моя нервная система будто взбесилась. Сердце заколотилось, как машинное. Появилась отдышка, как будто я только что поднялась на двадцатый этаж в Манхэттене. Каждая мышца в теле напряглась и грозилась лопнуть. Я подняла голову на Хейла, который смотрел на меня, как демон из высокобюджетного кино. Не понимая, что со мной, я захотела единственного — прекратить это немедленно. Возомнив себя медоедом, которому, как и мне, фиолетово, кто стоит перед ним, я накинулась на Джаспера. Не думая, а просто действуя, я со всей силы врезала ему по его физиономии, которая даже не дрогнула. Зато я ощутила жуткую боль в кисти. Из плюсов — ранее непонятные явления в теле прекратились. А возможно, и боль в руке их перекрыла. Я завыла, притянув руку к груди.
— Чёрт, сука, как же больно!
Джаспер внезапно снова напал на меня, но на этот раз он просто прижал свою ладонь к моему рту и притянул к себе, приподымая второй рукой. Его лицо было в дюйме от моего, а глаза буквально светились злостью. Я пыталась вырваться, но он держал меня крепко, словно я была игрушкой в руках разъяренного ребёнка. И только когда я услышала возню за дверью нашей кабинки, поняла, что мы уже тут не одни. По шаркающим звукам и мерзкому отхаркиванию я признала одного из профессоров университета. Из моих глаз просочились редкие слёзы. Боль в руке была нестерпимой, и физиологические процессы были вполне объяснимы.